Лента контента

Последний трамвай

По Москве — по ночной, по пустой —
идет трамвай. Один. Последний.
Он звенит — и звон этот простой
разрезает тишину, как бредни

режут сон. Кондукторша молчит,
потому что некому — «Ваш билет?»
Только лампочка желтая горит,
как упрямый маленький свет.

Я сижу у окна. За стеклом —
фонари, фонари, фонари.
Каждый — чей-то забытый дом.
Каждый — чья-то — ну, хочешь — бери.

А Москва за окном — велика.
А трамвай мой — мал и нелеп.
Но он едет — и это пока
мне важнее, чем утренний хлеб.

Потому что — покуда он едет,
покуда звенит — в три часа, —
значит, кто-то еще не уедет,
значит, будут еще голоса.

Будет утро. Будет метро.
Будет давка, и пот, и газета.
Но сейчас — ночь. Трамвай. Стекло.
И в стекле — отраженье поэта.

Нет — не поэта. Просто — лица.
Просто — человека в ночи.
Ах, Москва, перестань мне сниться!
Ах, трамвай, — звени и — молчи.

Я вернулся в мой город, знакомый до слёз,
До прожилок, до детских припухлых желёз.
Ты вернулся сюда — так глотай же скорей
Рыбий жир ленинградских речных фонарей.

Узнавай же скорее декабрьский денёк,
Где к зловещему дёгтю подмешан желток.
Петербург, я ещё не хочу умирать:
У тебя телефонов моих номера.

Петербург, у меня ещё есть адреса,
По которым найду мертвецов голоса.

* * *

Я вернулся — но город меня не узнал,
Он глядит сквозь меня, как сквозь мёртвый хрусталь.
Эти улицы помнят не шаг, а полёт —
Кто по ним уходил, тот назад не придёт.

На Фонтанке вода почернела от слёз,
И трамвай, как скелет, по Литейному вёз
Пассажиров без лиц, без имён, без судьбы —
Только тени, что вышли из каменной тьмы.

Я звоню по знакомым — гудки, пустота,
За гудками — молчанье, как будто черта
Проведённая между живыми и — кем?
Теми, кто растворился в промёрзшей стене.

Петербург, ты — колодец с разбитым ведром,
Я кричу тебе в горло — ответом лишь гром
Отдалённый, январский, нездешний, глухой,
Словно кто-то там, в небе, махнул на нас рукой.

Я вернулся — и понял: возврата здесь нет,
Каждый адрес — ловушка, и каждый ответ —
Лишь отсрочка от встречи с конечной чертой.
Петербург, я с тобой. Ты, наверное, мой.

Но уже не до слёз — до костей, до основ,
До гранитного сердца, до мёртвых мостов,
До того рыбьего жира, что жёг мне гортань, —
Петербург, принимай эту позднюю дань.

На Садовой подъезд, где я жил — заколочен,
Номер снят, телефон навсегда разобщён.
И остались лишь камни, да ветер, да лёд,
Да твой голос, что больше меня не зовёт.