Лента контента

У лукоморья тот же дуб,
Но ветви клонятся к земле.
Кот учёный тих — не груб,
Он мудр и сед, как тень во мгле.

Давно не ходят корабли
К заветным берегам лукоморья.
Богатыри в туман ушли,
И Черномор исчез — до вскорья.

Русалка спрыгнула с ветвей,
Расправив волос свой зелёный,
Ушла к далёким из морей,
Где ждал рассвет — огромный, сонный.

Избушка ножками вросла
В траву по самое крыльцо.
Яга давно на печь легла,
Устав, прикрыв своё лицо.

Кащей разбил своё яйцо
И преломил иглу устало:
«Бессмертье — тяжкое кольцо.
Мне смертной доли не хватало».

Серый волк давно поседел,
Залёг в овраге у дороги.
И леший в чаще присмирел,
Поджав натруженные ноги.

Лишь кот — всё ходит. Цепь звенит.
Направо — тихая дремота.
Налево — память шелестит
Обрывки сказок и полёта.

В час лунный, в час ночной, глухой,
Когда туман ползёт к дубраве,
Он вспоминает мир живой,
Где жизнь текла по дивной славе:

Там царь Салтан глядел в окно,
Там лебедь пела над волнами,
Там всё, что было так давно,
Ещё живёт — но только снами.

И если ты придёшь сюда —
К дубу с цепью, к морю с пеной, —
Услышишь: шепчет кот тогда
О чём-то вечном и нетленном.

«Не бойся, — скажет, — тишины.
Здесь сказки спят, а не забыты.
Как звёзды — ждут своей весны.
Как корни дуба — все сокрыты».

И дуб качнётся, и вода
Блеснёт серебряной луною.
И цепь споёт о том, что да —
Земля жива живой сказкою своею.

И если тучи, как стальные своды,
сомкнут над сердцем медный полукруг,
я все равно из пепла непогоды
подниму свой ослепительный испуг.

Я в этот мир пришел не быть молчаньем,
не гаснуть в тесном холоде угла,
а стать волной, летящей к созиданьям,
чтоб ночь во мне прозрачная цвела.

Я полюбил лазурные обманы
и правду молний, режущих зенит;
мои шаги упрямы и чеканны,
когда рассвет с вершинами звенит.

Я слышу травы: в них живут наречья
земли, воды и потаенных костров,
и каждый лист, как маленькое вече,
мне отдает бессмертие без слов.

Пусть мир суров, пусть в нем железо, копоть,
пусть города гремят, как тяжкий вал,
я научусь и в камне видеть опыт
того зерна, что солнцу присягало.

Мне мало дня: я требую заката,
где алый парус облака горит;
мне мало слов: я требую раската,
в котором сердце пламенем звучит.

И потому, когда темнеют склоны
и первый холод тронет кромку рек,
я сам себе воздвигну небосклоны
из песен, света, брызг - на целый век.

Я в этот мир пришел, чтоб быть прозреньем
для тех, кто в сумерках не видит путь.
И если ночь придет, я стану пеньем,
чтоб даже камень захотел вздохнуть.

Ну что ж, приятель, стой без позы,
не отводи стеклянный взгляд.
В твоей щеке ночные грозы,
в твоем виске казенный склад.

Ты знаешь все: почем усталость,
кому к лицу смешная ложь,
как быстро мелочная жалость
стирает гнев, как ливень дождь.

Ты был когда-то легким, резким,
любил трамвайный звонкий бег,
и мир казался дерзко детским,
и сам ты был не человек.

Ты был огнем, летящим в темень,
непримиримый, злой фитиль.
Теперь - бумаги, подпись, время
и аккуратнейшая пыль.

Но в эту позднюю минуту,
пока за рамой мокрый двор,
не верь спокойному уюту:
еще не вынесен приговор.

Еще в тебе под ребрами сухо
шуршит забытое зерно.
Ему ни лавр, ни оплеуха
уже, пожалуй, все равно.

Но если вдруг, совсем некстати,
вздохнет ноябрь в дверной щели,
ты вспомни: жизнь не в результате,
а в резком переломе мглы.

И снова, словно в первый вечер,
когда язык был огневой,
скажи себе: не я ли встречен
вон той холодною кривой?

Скажи и усмехнись сурово.
Пускай ответа нет у дня.
Я, я, я - все то же слово,
но им и держится родня.

И вот, когда на каменной ограде
ложится ночь, как темная вуаль,
я слышу: время шепчет о разладе,
и в каждом шаге проступает даль.

Не зов ее, а тихая привычка
держать в ладонях хрупкий холод звезд;
как будто жизнь - надтреснутая скрипка,
где самый верный звук почти замерз.

Я к ней иду, не поднимая веки,
не за огнем, не за судьбой иной:
мне нужен знак, что в сердце человека
есть угол, не затронутый землей.

И если гром над крышами кочует
и черный ветер мечется в трубе,
ее молчанье медленно врачует,
как снег, который падает к себе.

Пускай вокруг поспешные ответы,
пускай слова торгуются в пыли,
я выбираю бедные приметы
той тишины, где мы еще целы.

Когда ж рассвет, сутулясь, выйдет к саду
и окнам возвратит дневную власть,
я снова в шум вернусь, как на осаду,
чтоб не забыть, как можно не пропасть.

И, может быть, в последнем повороте,
где имена срываются во мглу,
я повторю, как в детстве, на излете
не имя даже, светлую золу.

И нынче сердце тише и светлей,
Хоть та же гарь по кромке небосвода.
Я снова слышу в шорохе полей,
Как дышит мне в ладони деревенька-рода.

Не жаль мне лет, что сыпались золой,
Не жаль дорог, где стылое безлюдье.
Я стал к берёзам ближе головой,
И к бедной правде, к хлебу и к посуде.

Пускай в висках гуляет седина,
Как первый иней по стерне октябрьской,
Мне всё родней вечерняя тишина
И лай собаки где-то за заимкой.

Я не гонюсь за городом шальным,
За медной славой, шумной и пустою.
Мне лучше дым над домом костяным,
Да мать, что крестит тёмною рукою.

И если снова крикнет вьюга: «Пей!» —
Я выпью снег из собственной ладони,
Чтоб быть теплей к обиде и к земле,
Где конь храпит в рассветном перегоне.

Живу не впрок, а впрямь, как есть, дыша,
С пригоршней звёзд и горечью рябины.
И всё ж поёт, не кается душа,
Как жаворонок над межой овинной.

Не жалею — и это не броня,
А тихий свет, что в сумерках не тухнет.
Пока Россия смотрит сквозь меня,
Во мне её тоска и радость рухнут.

Я вернулся в мой город, знакомый до слёз,
До прожилок, до детских припухлых желёз.
Ты вернулся сюда — так глотай же скорей
Рыбий жир ленинградских речных фонарей.

Узнавай же скорее декабрьский денёк,
Где к зловещему дёгтю подмешан желток.
Петербург, я ещё не хочу умирать:
У тебя телефонов моих номера.

Петербург, у меня ещё есть адреса,
По которым найду мертвецов голоса.

* * *

Я вернулся — но город меня не узнал,
Он глядит сквозь меня, как сквозь мёртвый хрусталь.
Эти улицы помнят не шаг, а полёт —
Кто по ним уходил, тот назад не придёт.

На Фонтанке вода почернела от слёз,
И трамвай, как скелет, по Литейному вёз
Пассажиров без лиц, без имён, без судьбы —
Только тени, что вышли из каменной тьмы.

Я звоню по знакомым — гудки, пустота,
За гудками — молчанье, как будто черта
Проведённая между живыми и — кем?
Теми, кто растворился в промёрзшей стене.

Петербург, ты — колодец с разбитым ведром,
Я кричу тебе в горло — ответом лишь гром
Отдалённый, январский, нездешний, глухой,
Словно кто-то там, в небе, махнул на нас рукой.

Я вернулся — и понял: возврата здесь нет,
Каждый адрес — ловушка, и каждый ответ —
Лишь отсрочка от встречи с конечной чертой.
Петербург, я с тобой. Ты, наверное, мой.

Но уже не до слёз — до костей, до основ,
До гранитного сердца, до мёртвых мостов,
До того рыбьего жира, что жёг мне гортань, —
Петербург, принимай эту позднюю дань.

На Садовой подъезд, где я жил — заколочен,
Номер снят, телефон навсегда разобщён.
И остались лишь камни, да ветер, да лёд,
Да твой голос, что больше меня не зовёт.