Лента контента

Я видел сон: уходит караван
сквозь раскаленный воздух Аравии,
и проводник, заветами не пьян,
один глядит в созвездия и в выси.

Верблюды шли, бесшумны и горды,
качая горбы, полные поклажи;
им снились финиковые сады
и медный звон стамбульского пассажа.

А я в седле, неузнан и нелюдим,
держал ладонь на рукояти кривой,
и был мне путь и сладок, и любим, —
как женщина с тяжелою косой.

Песок шептал чужие имена,
ложился в складки красного бурнуса;
качалась в небе старая луна —
рожок аравитянина, искуса.

И где-то там, за полосой солончаков,
где встанет город из библейской глины,
меня поднимут на щиты врагов —
и я приму, как должно, эти спины.

Но прежде — пыль, и колокольцев медь,
и стон ремней, и звезд тяжелых грозди,
и коршуны, готовые лететь
за тем, кто упадет в горячем гросте.

Я знаю: я не первый и не сотый,
кто шел туда, где небо — как клинок.
Но для того ли строится дорога,
чтоб кто-то по ней выйти к Богу мог?

Конквистадор в потертом капюшоне,
я сам себе — и царь, и волопас.
И ястреб надо мной в раскаленной кроне
спокойно ждет назначенного часа.

Не страшно жить. И не страшнее — петь.
Страшнее — не пойти, оставшись в гостье,
и в зеркале однажды разглядеть
не рыцаря, а пыль на старой трости.

Я раковина без жемчужин,
я дом, где не бывал жилец,
и мне рассвет уже не нужен —
я сам себе и шум, и жнец.

Кто положил меня на отмель,
кто гул вселенной в горло влил?
Я — выпуклая, темная подробность
того, что кто-то говорил

и не договорил. Над крышами
плывет латунная заря,
и воздух — будто кем-то слышанный,
но не дослушанный — горя

невидимым, прозрачным жаром,
стоит, как столп, как тишина
над крымским каменистым шаром,
где вечность каждому дана

по горсти — соли, света, гула.
И я беру свою. Беру.
И ничего не обмануло —
ни море с вечера к утру,

ни птица, павшая на палубу,
ни корабельная труба,
ни ласточка, что в горле плакала,
когда ломалась мне судьба.

О, как тяжел мой легкий короб!
Как узок мой широкий вход!
Я — гул, я — выдох, я — за коробом
еще не сказанных длиннот.

Приблизь меня к губам, прохожий,
дыши в меня — и ты поймешь:
я — речь, на раковину похожая,
и звук во мне — не мой. Чужой.

И оттого — родней и горше,
и оттого — звончей и злей.
Я — пустота. Но ты не больше,
чем шум прилива в горле ей.

И если кто-нибудь однажды
меня поднимет, и к виску
прижмет — он не услышит жажды,
он не услышит и тоску,

а только — медленное, длинное,
как выдох мраморных колонн,
как море, ставшее единственным,
как небо — в которое влюблен

тот, кто его уже не видит.
И это — больше, чем ответ.
И это — то, что не обидит
ни мертвых, ни живых. Ни свет

не обличит, ни мрак не спрячет.
Я — раковина. Я — простой
изгиб, в котором кто-то плачет,
и этот кто-то — голос мой.

В чужом саду цветет сирень.
Я прохожу. Не наклоняюсь.
Чужая тень, чужая лень,
чужие окна — я прощаюсь

не с домом этим, не с тобой,
а с тем, что мне когда-то снилось:
с горячей вечера каймой,
с тем, что почти уже случилось.

Калитка скрипнула. Постой.
Никто не вышел. Это ветер.
Я знаю все про дом пустой,
про то, как пахнет на рассвете

остывший чай и табака
последний выдох на перроне.
Моя дрожащая рука
твоей — теперь — не вспомнит. Кроме

того, что было между «да»
и «нет» — там целая дорога.
Над крышей — синяя звезда
горит — и смотрит очень строго.

А я иду. И не глядеть —
теперь уменье. Не глядеть —
почти искусство. Уцелеть —
почти молитва. Уцелеть.

И если кто-нибудь спросит:
— Где вы тогда, в июне, были? —
я промолчу. Сирень молчит.
И те, что вместе с нами пили

на Моховой дешевый чай,
уже не вспомнят, что мы пили.
Так вот — простите. И прощай.
И те, что не любили — были.

И были те, кто не любил
ни сада этого, ни дома,
ни этих сумерек, ни пыль,
на подоконнике знакомом.

А я любила. Не скажу —
кого, когда, какого года.
Я просто мимо прохожу.
Калитка. Ветер. И свобода

такая горькая, что грудь
не умещает этой ноши.
Сирень. Сирень. И где-нибудь —
еще один такой же — кто же?

Еще один — пройдет. Не зря
я помню этот час вечерний.
Сирень в чужом саду — заря
моих, давно отцветших, терний.

Из оригинала Анны Ахматовой «Песня последней встречи»:

«Так беспомощно грудь холодела,
Но шаги мои были легки.
Я на правую руку надела
Перчатку с левой руки.
<...>
Это песня последней встречи.
Я взглянула на темный дом.
Только в спальне горели свечи
Равнодушно-желтым огнем.»

* * *

И теперь, если ветер осенний
вдруг качнет обнаженный плетень,
я считаю все те же ступени —
их по-прежнему три. Только тень

стала гуще, и дом опустелый
смотрит черными окнами в сад.
Я на левую руку, несмело,
надеваю перчатку — назад,

как тогда, все перепутав со страху...
Только некому больше шептать
«Умри со мною». И тянет к оврагу,
и нельзя ни вернуть, ни догнать.

Это — после последней той встречи.
Это — память, и ей не перечь.
Догорели бесслезные свечи.
А казалось — им вечно гореть.

Здесь время каменеет на весу,
и купол — выдох, пойманный в граните.
Я тяжесть колоннады не несу —
она сама стоит на черной нити

отвеса, что от Бога до земли
протянут вертикально и сурово.
Каменотесы за день возвели
не свод, не храм — продленной мысли слово.

Из воздуха, из выгиба, из «пусть»,
из ласточкина росчерка на своде
рождается тяжелая, как грусть,
и легкая, как зов, — тоска о роде

людском, что строит, зная наперед:
обрушится. И все-таки — возводит.
И камень безымянного не ждет,
но в нем, немом, бессмертие бродит.

Я выйду. Площадь. Иней. Голоса.
И голубь, как пушинка, неуместен.
А там, вверху, незрячие глаза
у статуй — и они древнее песен.

Ты сказал мне: «Прощай» — и не понял,
что прощаются только навек.
Я стояла. Часы на ладони
отмеряли последний наш век.

В коридоре — пальто и перчатки,
чей-то зонт, позабытый в углу.
Все как прежде. И только лопатки
сводит холодом. Стыну. Молчу.

Хорошо, что ты не оглянулся.
Хорошо, что не видел лица.
Чай остыл. Самовар захлебнулся.
За окном — ни конца, ни крыльца.

Я не плачу — мне не о чем плакать.
Я смотрю, как на белую дверь
оседает осенняя слякоть.
Ты ушел. Это значит — теперь

буду помнить и голос, и плечи,
и что ты, уходя, не солгал.
Это меньше всего человечье —
так уйти. Но и ты ведь устал.

Дверь не заперта. Скрипнет — и стихнет.
По ступеням — шаги в пустоту.
Если кто-то когда-то окликнет —
я на голос уже не приду.

Шкатулка

Мне принесли шкатулку — с чердака,
из дома бабки, проданного в среду.
Она молчала. Пахла нафталином,
сухой геранью и чужой рукой,
давно истлевшей. Я подняла крышку.

Внутри — камея. Профиль. Не мой.
Кто эта женщина с тяжелым подбородком
и жилкой на виске — такой живой,
хотя хозяйка — тридцать лет в земле?

Булавка. Обрывок кружева. Тесьма.
И — на самом дне, свернутый вчетверо —
листок: «Сережа, не приходи в среду».
Среда прошла. Давно. И все среды.

Я стала думать: что за Сереженька,
зачем — в среду, — и что бы было, если
он все-таки пришел. А если нет —
какая жизнь случилась? Чьи обои

смотрели на нее, пока она
писала карандашиком, по-детски,
неровным почерком — как будто руки
дрожали. Или попросту — мороз.

Закрыла шкатулку. Снесла обратно.
На чердаке — пыль, балки, паутина,
и голубь в щели — теплый, как ладонь,
которую никто не звал, — но вот.

Внизу — октябрь, и чай, и жизнь моя:
негромкая, привычная, живая.
А шкатулка — наверху. Молчит.
И Сереженька — не придет в среду.

Уже не придет. Никуда. Никогда.
А записка — ждет.

Золото Пунта

В Адене мальчик — тощий, шестипалый —
продал мне карту за осколок драхмы.
«Вот, — ткнул ногтем, — вот Пунт. Вот храм. Бывалый? —
ну, так ступай. А дальше — пальмы.

И — в пальмах — зверь. Не ходи.» И — сгинул.
Я развернул папирус: зной такой,
что буквы плыли — словно кто-то двинул
весь мир — и тот потек рекой.

Но разобрал: храм; зверь; и дерево мирры;
и надпись стертая: «Войди — умри — живи».
Забавный выбор. Половину мира
я пересек ради таких — в крови

начертанных загадок. Снарядил баркас —
матросов шестеро — и доктор мой, который
крестился при каждом шквале. В добрый час
мы вышли. Море — синее. И скоро —

семнадцать дней — и берег: рыжий, низкий.
Без птиц. Молчание — густое, как смола.
Мы высадились. След в песке — нелюдский:
широко в локоть — и как будто два крыла

по бокам ступни. Мой доктор сел.
А я — пошел. Три дня — лианы, духота —
и храм. Из камня черного; он цел —
стоял сквозь все века — и пустота

гудела в нем, как в раковине. Зверь
на крыше — из стекла зеленого — смотрел
устало. Не враждебно. Словно: верь —
я ждал тебя. Таков твой жребий и удел.

Я не вошел. Впервые. Взял монету
из пыли у порога — и назад.
Она горячая — не остывает к лету,
и к зиме — и вот мой тайный клад.

И зверь зеленый снится. И шепчу
во сне: «Войду». Но — утро. Порт. И мир —
обычный. Только жжет в кармане. Я молчу.
И Пунт далек. И Пунт — мой вечный тир.

Бессонница. Продолжение списка

А дальше — что? Я выронил Гомера.
Он шлепнулся — раскрытый — на пол,
к ногам, где тапки, пыль и тень — химера
фонарного луча. Я перешел

ту грань, где явь и сон, как два каната,
скрутились в узел. Темень. Потолок
плывет — и по нему — ахейские фрегаты
ползут. И каждый — мне — урок.

Зачем? Я — не ахеец. Мне — стена,
и штукатурка — вот моя Эгейя.
Сосед за стенкой кашляет. Но — на
меня находит ночь — сильнее

любого сна. И — имена — в висках
стучат: Аякс, Аякс. И кто там — третий?
Не помню. Темно. Тикают часы. В руках
Гомера — слепого — все на свете —

ахейцы поместились. И на мне
лежит их тяжесть. Я не звал.
Но море черное — на самом дне
молчания — стоит. И я устал —

и не устал. Елена. Вот — зерно.
Из-за тепла — из-за колен — из-за улыбки —
весь флот поднялся. Разве не смешно?
Весь — бронзовый — смоленый — хрупкий —

как любовь сама. Гомер — слепой —
а видел: каждый парус тянет к телу,
и каждый грек плывет не за войной —
за нежностью. За главному — за делу.

Рассвет. Фонарь погас. И книга — вот —
на полу лежит. Я встану. Подниму.
Но корабли мне снятся каждый год.
И список я не дочитаю. Потому

что он бесконечен. Как моя бессонница.
Как море. Как Гомер.
И ночь моя — единственная звонница.
И в ней — один удар. Без мер.

ПОСЛЕДНИЙ ЛОЦМАН

Он знал пролив на ощупь — каждый створ,
каждую мель, коварную, как сводня,
и мыс, где ветер менял разговор
с арабского на штормовой. Сегодня

он вышел, как обычно: бинокль, трубка,
кофейник — медный, с вмятиной у дна.
Пролив лежал внизу — зелёный, хрупкий,
с прожилкой масляной. И — тишина.

Но лоцман тишине не верил; тридцать лет
у берегов Адена — это школа:
покой — не мир, а дверь. За ней — рассвет,
и шторм, и мель — внезапно, без протокола.

Он проводил суда: в Бомбей, в Момбасу,
в Коломбо — тридцать пять горячих дней.
Он помнил каждый рейс. По компасу
сверял не курс — судьбу. И жизнь по ней.

Жена? Была. Остались — порт и камень,
якорная цепь, оставившая шрам
на левой; и хромая память
о шторме в Мозамбике. По утрам

он выходил — и чайки, может быть,
его по силуэту узнавали;
а может — нет; но он привык так жить —
считая, что его здесь ждали.

Пролив горел закатом — медным, красным,
густым, как масло, — невозможный свет.
И лоцман лоцманил. Не стал несчастным;
он стал — как мыс: надёжен. Вот ответ.