Лента контента

Опять метель, опять Нева
Под синим льдом молчит устало.
И я — ничья, совсем ничья,
Как эта площадь у вокзала.

Фонарь качается, дрожит,
Бросая тень на парапеты.
И кто-то там, во тьме, стоит,
Кого давно уж нет на свете.

Я помню руки, помню взгляд,
И голос, что звучал так странно.
Теперь лишь вьюги говорят
О том, что было слишком рано.

Мы не успели — ты ушёл,
Как уходили все — без слова.
И этот город так тяжёл,
Как будто создан он из олова.

А я брожу среди колонн,
Где наши тени обнимались.
И слышу погребальный звон
Того, что мы любовью звали.

Но есть в страдании покой —
Такой, что только мёртвым снится.
И я иду, и город мой
Мне позволяет раствориться.

В его гранитной тишине,
В его дворцах и подворотнях,
Навеки растворяюсь — мне
Не нужно слов и слов подробных.

Опять метель. Опять одна.
И эта ночь — как приговор.
Но я уже не так больна,
Как этот каменный простор.

ПОСЛЕДНИЙ ЛОЦМАН

Он знал пролив на ощупь — каждый створ,
каждую мель, коварную, как сводня,
и мыс, где ветер менял разговор
с арабского на штормовой. Сегодня

он вышел, как обычно: бинокль, трубка,
кофейник — медный, с вмятиной у дна.
Пролив лежал внизу — зелёный, хрупкий,
с прожилкой масляной. И — тишина.

Но лоцман тишине не верил; тридцать лет
у берегов Адена — это школа:
покой — не мир, а дверь. За ней — рассвет,
и шторм, и мель — внезапно, без протокола.

Он проводил суда: в Бомбей, в Момбасу,
в Коломбо — тридцать пять горячих дней.
Он помнил каждый рейс. По компасу
сверял не курс — судьбу. И жизнь по ней.

Жена? Была. Остались — порт и камень,
якорная цепь, оставившая шрам
на левой; и хромая память
о шторме в Мозамбике. По утрам

он выходил — и чайки, может быть,
его по силуэту узнавали;
а может — нет; но он привык так жить —
считая, что его здесь ждали.

Пролив горел закатом — медным, красным,
густым, как масло, — невозможный свет.
И лоцман лоцманил. Не стал несчастным;
он стал — как мыс: надёжен. Вот ответ.

КАМЕННАЯ РЕЧЬ

Январь. Гранит молчит — и это не упрямство:
он просто выучил, что слово — дорого.
Вот привилегия камня. Вот — гражданство,
которое не отберут. Ни у кого.

Нева лежит; на ней — январский полдень, тусклый,
как оловянный лист. Как Тацит — в переводе
с латыни: тяжело и верно и невкусно.
А ей — не всё равно ли? При такой погоде

течёт — не течёт — вопрос не к ней, к философам.
Гранит не спрашивает; шпиль не отвечает.
Горит фонарь — зачем? Здесь Пётр когда-то с посохом...
нет, без посоха; с чертежом. Никто не замечает,

как камень помнит всё: и циркуль, и мороз,
и руки мастера, и первый робкий свод,
что — как Адам — раскинул рёбра. Вот вопрос:
нектар ли, уксус — этот январь? Но камень пьёт. И вот:

колонны — это речь. На языке, который вымер
настолько, что бессмертен. Я иду —
пальто дырявое и цвета пепла. Шире,
всё шире — площадь. Ангел — на виду,

на шпиле; он не ангел — он последний
гвоздь, вбитый в небо. И — сосулька вниз:
стеклянный звук. И тишина, как бредни
камня, ставшего — карниз,

колонна, набережная, львы, ограда.
Январь. Гранит. И я — в его реченье —
случайный слог. Но — слог. И мне не надо
другого. Вот оно — каменное зренье.

Я забыла перчатку в кафе —
левую, тёмную, с бурой каймой.
Мне сказали: вернитесь. — Зачем?
Всё, что брошено, — уже не моё.

Там — за столиком, в сумраке зал —
кто-то тронул мой чай остывший.
Официант ничего не сказал.
Он привык. К уходящим.

Перчатка лежит — как ладонь
без руки — на холодном сукне.
Рядом — чей-то забытый зонт.
Всё забытое тянется ко мне.

Это странно: не писем жаль,
не кольца, не последнего взгляда, —
а вот этой — коричневой — старой — детали:
кожа, пуговка, нитка, подкладка.

Я носила — и помню — без слов,
на ощупь — каждую трещинку, каждый
загиб. Это больше, чем кровь.
Это — жест. Он — однажды —

был: я сняла перчатку, когда ты вошёл.
Пальцы дрогнули — чашку задела.
Ты сказал что-то. Что — не нашёл
бы и сам. Я — смотрела.

А теперь — ничего. Литейный. Ветер.
Левая мёрзнет. Правая — в перчатке.
Но обе — пусты. И на рассвете
меня — не будет. В этом — порядке

вещей — потеря: мелкая, злая.
Не смерть, не разлука — но проще, больней:
перчатка — на стуле — чужая.
И — рука — без неё. И — день

без тепла. Я иду. Не вернусь.
Официант уберёт её к вечеру.
Или — не уберёт. Ну и пусть.
Мне — Литейный. И — ветер. И — нечему

радоваться. Но — левая — мёрзнет.
И — значит — жива.

Ещё раз о жирафе

Ты не слушаешь, знаю. Устала от этих историй,
от жирафов, пустынь, от моих невозможных широт.
Но позволь мне — ещё. Потому что за чёрным забором
петербургского вечера кто-нибудь пусть да живёт.

Он всё бродит. Озёрная ряска легла ему лентой
через шею — наискось — как генеральский аксельбант.
Он не знает ни Пушкина, ни Петербурга, ни ленты
Невского — и оттого он так свободен. Так элегантен.

Нет, не так. Элегантен — слишком парижское слово.
Он — изыскан. Как прежде. Как я говорил в октябре.
(Ты запомнила? Нет? Ну конечно. Какая основа
для запоминания — мой голос в сыром ноябре.)

А вокруг него — знаешь? — трава по колено. По чьё
там колено — жирафье? — выходит, трава до небес.
И фламинго стоят на одной ноге, и ничьё
это озеро, и никому не нужен мой лес

из рассказов. Я знаю. И всё-таки — слушай:
там закат разливается, как разогретый металл,
там жираф наклоняет свою невозможную шею
и находит то самое — что я всю жизнь здесь искал.

Что — «то самое»? Не спрашивай. Я и сам не отвечу.
Может — тишину. Может — жар, от которого кровь
становится быстрой. А может — ту линию с краю
горизонта, где небо вливается в землю, как любовь.

Ты молчишь? Это лучше, чем плакать. Гораздо.
Я налью тебе чаю. А после — ещё расскажу.
Мне ведь нечего больше — ни козырей нету, ни масти —
только этот жираф, которым я так дорожу.

Камень и голос

В гранитной кладке голос спит, как семя.
Его разбудит стрельчатый пролёт —
та арка, что приподнимает бремя
и обращает тяжесть в лёгкий взлёт.

Колонна — выдох, обращённый в камень.
Она не держит свод — она поёт.
И тяжесть, обернувшаяся в пламень,
ей сообщает право на полёт.

Известняк — спрессованное море:
в нём рыбий глаз и раковин печать.
Собор, взошедший на гранитном взгорье, —
лишь способ мёртвых продолжать звучать.

В подворотне петербургской — створ
ничейных арок, чёрных, как басма.
Здесь каждый камень помнит разговор
строителей, ушедших до письма.

Портал раскрыт — как каменная фраза,
где свод — подлежащее, контрфорс —
сказуемое. Не было бы сказа
прочнее, чем из камня — речи остов.

Строитель знал: архитектура — голос,
лишённый связок, полный тайных слов.
И каждый камень, тёсанный до волоса,
есть слог в молитве зодчих и веков.

Мне не нужна Святая София —
довольно арки тёмной, что стара
настолько, что сама уже — стихия,
настолько одинока — как гора.

В ней слышен хор замурованных эпох:
не эхо — нет — а полный, тяжкий звук.
И камень — как неоконченный вздох —
хранит тепло давно остывших рук.

Чёрный полдень

Чёрный полдень. Солнце — как дыра
в небесах, прожжённых до изнанки.
Не осталось ни тепла, ни дна —
только пепел на пустой лежанке.

Я стоял у края — не стены,
не обрыва — края тишины,
где слова теряют свои сны
и становятся тяжелей вины.

Воздух пахнет оловом и тленом,
каждый камень помнит имена
тех, кого вели по переменам
в никуда — сквозь зиму, без окна.

Армянская церковь. Купол — череп.
Тени падают наискосок.
Кто-то вычеркнут. Кто-то не верит.
Кто-то выдохнул — и не сберёг.

Я считаю: раз, два, три — молчанье.
Четверо ушли. Пятый — я сам.
Ночь приходит, как перечитанье
книги, отданной чужим глазам.

Чёрный полдень. Полночь средь бела
дня. И камень — вместо языка.
Жизнь, которая не умерла,
но которой нету — ни глотка.

Я запомнил: воздух — это нить,
натянутая между «быть» и «выть».
И когда она порвётся — тишь
станет тем, чем ты её хранишь.

Последний конквистадор
(в стиле Николая Гумилёва)

Я конквистадор в панцире железном,
Я весело преследую звезду,
Но не в морях, бушующих и грозных,
А в тех краях, где сам себя найду.

Мой галеон разбился у причала,
И паруса истлели, как листва,
Но та звезда, что некогда сияла,
Всё так же шепчет тайные слова.

Я видел берег, где жирафы бродят,
Где баобабы тянутся к луне,
Где племена загадочные водят
Свой хоровод при жертвенном огне.

Но я искал не золото и славу,
Не пряности далёких островов —
Я шёл туда, где обретают право
На тишину меж вечных берегов.

Мне говорили: «Брось, безумец бледный,
Твой путь ведёт в пустыню и во тьму!»
Но разве тот, кто слышал голос медный
Трубы небесной, внемлет ли кому?

Я пересёк экватор и тропики,
Я пил из рек, чьих не найдёшь на картах,
Я слышал незнакомых птиц музыку
И спал на львиных выжженных плацдармах.

Когда пустыня Сахара дышала
Мне в лоб своим раскалённым песком,
Душа моя, как прежде, не устала
И не просила ни о чём.

Теперь я стар. Мой панцирь ржав и тесен.
Но я стою на палубе пустой
И слышу гул неведомых чудесных
Миров, что ждут за тёмною чертой.

И если спросят — что принёс ты, странник,
Из тех земель, где пламенеет юг? —
Я подниму свой выцветший штандарт
И улыбнусь: я был там. Это вдруг

Важнее всех сокровищ Эльдорадо,
Важнее всех алмазов и корон.
Тому, кто шёл, — иной награды не надо.
Я конквистадор. Я — последний конквистадор.

Чётки памяти

Я надела узкое кольцо —
То, что ты когда-то подарил.
Мне луна показывает лицо
Того, кто помнит. И — простил.

За стеной — январь. Метёт, метёт.
Сердце — как озябшая свеча.
Где-то кто-то — тот, который ждёт —
Молча отступает от плеча.

Я считаю — бусину за бусиной —
Все слова, что не были сказаны.
Вот — прощанье. Вот — касанье грустное.
Вот — молчанье, горем перевязанное.

А вот эта — самая тяжёлая —
Та, в которой ты сказал: «Прощай.»
И ушёл. И дверь была — дешёвая.
И январь. И выстуженный чай.

Я перебираю их — как чётки,
Как монахиня — в последний час.
Каждый вздох мой — точный и короткий,
Каждый выдох — это о тебе рассказ.

Нет, не жалуюсь. Бог свидетель —
Я умею боль нести, как хлеб.
Только этот тонкий, белый месяц
Смотрит так, как ты смотрел в тот снег.

И рука сама к виску прижалась,
И молитва — горькая — на дне.
Только чётки — тихая усталость —
Говорят о нас. И обо мне.

Догори, свеча. Уже — не надо.
Всё, что было, — было. И — прошло.
Только снег — последняя награда —
Заметает бережно стекло.

Армянская тетрадь: Запись, которой не было

В Армении, где камень помнит голос,
где виноградник вьётся по стене,
я слышал, как звучит земли промёрзший полюс,
и свет дрожал на глиняном зерне.

Здесь воздух — как страница Гутенберга,
набранная шрифтом горных трав.
И каждая скала — ступень ковчега,
который Бог когда-то в небо вплавь отправил, не узнав.

Я трогал буквы — хачкаров узоры,
они теплы, как кожа на руке.
В них спрятан голос — не псалом, не хоры,
а что-то древнее, на мёртвом языке.

Вода бежит по жёлобу базальта,
и женщина несёт кувшин домой.
В её глазах — не Персия, не Мальта,
а Арарат, придавленный зимой.

Я ел лаваш — он пахнул солнцем, глиной,
мукой, замешанной на слёзах деревень.
И горизонт казался длинной, длинной
строкой стиха, которую читать — и лень, и не лень.

А вечером, когда абрикос спелый
ронял себя на тёплый серый двор,
я понял: есть слова — тяжёлые, как стрелы,
которые нельзя вложить в метафор.

В Армении всё — речь. Гора — глагол,
ущелье — придаточное предложенье.
И если камень выучил глагол «терпеть» —
он знает и его спряженье.

Я записал в тетрадь, что не привёз:
«Здесь тяжесть бытия — не наказанье.
Здесь камень плачет. Но не от мороз —
от счастья узнаванья.»

И горный ветер, острый, как кинжал,
перелистнул страницу — пустоту.
И всё, что я в Армении узнал,
осталось там — по ту
сторону перевала, где орёл
несёт в когтях последний слог Давида,
где каждый камень — жертвенный престол,
и жертва — неочевидна.