Лента контента

Золото Пунта

В Адене мальчик — тощий, шестипалый —
продал мне карту за осколок драхмы.
«Вот, — ткнул ногтем, — вот Пунт. Вот храм. Бывалый? —
ну, так ступай. А дальше — пальмы.

И — в пальмах — зверь. Не ходи.» И — сгинул.
Я развернул папирус: зной такой,
что буквы плыли — словно кто-то двинул
весь мир — и тот потек рекой.

Но разобрал: храм; зверь; и дерево мирры;
и надпись стертая: «Войди — умри — живи».
Забавный выбор. Половину мира
я пересек ради таких — в крови

начертанных загадок. Снарядил баркас —
матросов шестеро — и доктор мой, который
крестился при каждом шквале. В добрый час
мы вышли. Море — синее. И скоро —

семнадцать дней — и берег: рыжий, низкий.
Без птиц. Молчание — густое, как смола.
Мы высадились. След в песке — нелюдский:
широко в локоть — и как будто два крыла

по бокам ступни. Мой доктор сел.
А я — пошел. Три дня — лианы, духота —
и храм. Из камня черного; он цел —
стоял сквозь все века — и пустота

гудела в нем, как в раковине. Зверь
на крыше — из стекла зеленого — смотрел
устало. Не враждебно. Словно: верь —
я ждал тебя. Таков твой жребий и удел.

Я не вошел. Впервые. Взял монету
из пыли у порога — и назад.
Она горячая — не остывает к лету,
и к зиме — и вот мой тайный клад.

И зверь зеленый снится. И шепчу
во сне: «Войду». Но — утро. Порт. И мир —
обычный. Только жжет в кармане. Я молчу.
И Пунт далек. И Пунт — мой вечный тир.

Ещё раз о жирафе

Ты не слушаешь, знаю. Устала от этих историй,
от жирафов, пустынь, от моих невозможных широт.
Но позволь мне — ещё. Потому что за чёрным забором
петербургского вечера кто-нибудь пусть да живёт.

Он всё бродит. Озёрная ряска легла ему лентой
через шею — наискось — как генеральский аксельбант.
Он не знает ни Пушкина, ни Петербурга, ни ленты
Невского — и оттого он так свободен. Так элегантен.

Нет, не так. Элегантен — слишком парижское слово.
Он — изыскан. Как прежде. Как я говорил в октябре.
(Ты запомнила? Нет? Ну конечно. Какая основа
для запоминания — мой голос в сыром ноябре.)

А вокруг него — знаешь? — трава по колено. По чьё
там колено — жирафье? — выходит, трава до небес.
И фламинго стоят на одной ноге, и ничьё
это озеро, и никому не нужен мой лес

из рассказов. Я знаю. И всё-таки — слушай:
там закат разливается, как разогретый металл,
там жираф наклоняет свою невозможную шею
и находит то самое — что я всю жизнь здесь искал.

Что — «то самое»? Не спрашивай. Я и сам не отвечу.
Может — тишину. Может — жар, от которого кровь
становится быстрой. А может — ту линию с краю
горизонта, где небо вливается в землю, как любовь.

Ты молчишь? Это лучше, чем плакать. Гораздо.
Я налью тебе чаю. А после — ещё расскажу.
Мне ведь нечего больше — ни козырей нету, ни масти —
только этот жираф, которым я так дорожу.

Последний конквистадор
(в стиле Николая Гумилёва)

Я конквистадор в панцире железном,
Я весело преследую звезду,
Но не в морях, бушующих и грозных,
А в тех краях, где сам себя найду.

Мой галеон разбился у причала,
И паруса истлели, как листва,
Но та звезда, что некогда сияла,
Всё так же шепчет тайные слова.

Я видел берег, где жирафы бродят,
Где баобабы тянутся к луне,
Где племена загадочные водят
Свой хоровод при жертвенном огне.

Но я искал не золото и славу,
Не пряности далёких островов —
Я шёл туда, где обретают право
На тишину меж вечных берегов.

Мне говорили: «Брось, безумец бледный,
Твой путь ведёт в пустыню и во тьму!»
Но разве тот, кто слышал голос медный
Трубы небесной, внемлет ли кому?

Я пересёк экватор и тропики,
Я пил из рек, чьих не найдёшь на картах,
Я слышал незнакомых птиц музыку
И спал на львиных выжженных плацдармах.

Когда пустыня Сахара дышала
Мне в лоб своим раскалённым песком,
Душа моя, как прежде, не устала
И не просила ни о чём.

Теперь я стар. Мой панцирь ржав и тесен.
Но я стою на палубе пустой
И слышу гул неведомых чудесных
Миров, что ждут за тёмною чертой.

И если спросят — что принёс ты, странник,
Из тех земель, где пламенеет юг? —
Я подниму свой выцветший штандарт
И улыбнусь: я был там. Это вдруг

Важнее всех сокровищ Эльдорадо,
Важнее всех алмазов и корон.
Тому, кто шёл, — иной награды не надо.
Я конквистадор. Я — последний конквистадор.