Лента контента

# Одиссея капитана Блада: Последний ультиматум

## Неизвестная глава карибской саги

Губернаторский дворец в Порт-Ройяле пах воском и скукой. Питер Блад сидел за столом, заваленным бумагами, и чувствовал себя так, будто его заковали в кандалы покрепче тех, что он носил на плантациях Барбадоса.

Три месяца на посту губернатора Ямайки. Три месяца документов, прошений, жалоб, отчетов. Три месяца без моря.

— Проклятье, — сказал он вслух, хотя в кабинете никого не было. — Я скучаю по Арабелле.

Он имел в виду корабль.

Жена — та Арабелла, из плоти и крови — была наверху, в покоях. Она-то как раз прекрасно освоилась в роли супруги губернатора. Балы, приемы, благотворительность. Ей это шло. Ему — нет.

В дверь постучали.

— Войдите, — буркнул Блад.

Вошел Джереми Питт, верный Джереми, который теперь носил титул «советника губернатора» и ненавидел его примерно так же, как Блад ненавидел свой.

— Питер, у нас проблема.

— У нас всегда проблема, Джереми. Вчера — протекающая крыша казармы. Позавчера — плантаторы жалуются на налоги. Какая сегодня?

— Французы.

---

Мсье Жан-Пьер де Верженн оказался невысоким человеком с аккуратной бородкой и глазами, в которых читалась многолетняя практика дипломатических интриг. Он вошел в кабинет Блада так, будто это был его собственный кабинет, и сел, не дожидаясь приглашения.

Блад отметил это. В прежние времена за такую вольность на его корабле человек отправился бы драить палубу. Но он не на корабле. Он — губернатор. И должен быть дипломатичен.

Проклятье.

— Мсье де Верженн, — начал Блад, переходя на безупречный французский, выученный еще в бытность врачом. — Чем обязан визиту?

Француз улыбнулся. Улыбка была тонкая, как лезвие.

— Капитан Блад... простите, губернатор Блад. Его Христианнейшее Величество озабочен положением дел на Карибах. Слишком много бывших... — он выдержал паузу, — пиратов свободно разгуливают по Ямайке. Многие из них нападали на французские суда. Франция требует их выдачи.

Блад откинулся в кресле. Пальцы машинально потянулись к поясу — туда, где раньше висела шпага. Сейчас на поясе не было ничего, кроме дурацкой цепочки от часов.

— Требует, — повторил он задумчиво. — Сильное слово для дипломатии, мсье.

— Его Величество использует именно это слово. — Де Верженн достал из портфеля документ. — Вот список. Двадцать три имени. Бывшие корсары, ныне проживающие на Ямайке. Франция хочет получить их для суда.

Блад взял список. Пробежал глазами. Чертовски знакомые имена. Половина из них — его бывшие люди. Те, кто дрался рядом с ним у Маракайбо. Те, кто шел на абордаж Сан-Мартина.

Он аккуратно положил список на стол.

— Мсье де Верженн. Эти люди — подданные Британской короны. Многие из них получили амнистию.

— Амнистию от пиратских преступлений против Испании, — уточнил француз. — Не против Франции. Наши претензии — отдельная юрисдикция.

Юридически он был прав. Блад это знал. И де Верженн знал, что Блад это знает.

---

Когда француз ушел, Блад еще долго сидел неподвижно. Джереми стоял у двери, не решаясь заговорить.

— Знаешь, Джереми, — наконец сказал Блад, — в чем разница между пиратом и губернатором?

— В чем?

— Пират решает проблемы быстро. Абордажная сабля — замечательный инструмент переговоров. А губернатор должен писать письма. В Лондон. И ждать ответа три месяца. За которые французы успеют прислать эскадру.

Он встал. Подошел к окну. Гавань Порт-Ройяла лежала внизу как на ладони. Десятки кораблей. Торговые, военные, рыбацкие. Но ни одного, который был бы его.

— Что будешь делать? — спросил Джереми.

— То, что делал всегда. Думать быстрее, чем противник.

Он повернулся от окна. Лицо его изменилось. Джереми видел это выражение много раз — обычно перед тем, как капитан Блад объявлял очередной безумный план, который каким-то чудом всегда срабатывал.

— Де Верженн дал мне неделю. Этого достаточно. Джереми, мне нужен Волверстон. Немедленно.

— Волверстон в Тортуге.

— Значит, пошли за ним быстрый шлюп. И еще — найди мне все торговые соглашения между Англией и Францией за последние пять лет. Все до единого.

— Зачем?

Блад улыбнулся. Это была не губернаторская улыбка. Это была улыбка человека, который пятнадцать лет выживал хитростью среди акул — морских и человеческих.

— Потому что, Джереми, если нельзя решить вопрос саблей, его можно решить бумагой. А бумагу я читать умею. Медицинское образование, знаешь ли, приучает к внимательности.

---

Три дня Блад не выходил из кабинета. Арабелла — жена, не корабль — приносила ему еду, которую он едва трогал. Он читал. Договоры, конвенции, прецеденты. Перо скрипело по бумаге: заметки, выписки, расчеты.

На четвертый день он поднял голову и засмеялся. Громко, от души — так, что часовой за дверью вздрогнул.

Он нашел.

Статья семнадцатая торгового соглашения тысяча шестьсот девяностого года. Незаметный параграф о взаимном отказе от преследования лиц, участвовавших в «морских конфликтах до подписания настоящего договора». Формулировка была расплывчатой — типичная дипломатическая уловка, позволяющая каждой стороне трактовать ее в свою пользу.

Но Блад был врачом. А врач знает: в расплывчатой формулировке, как в размытом симптоме, скрывается диагноз. Нужно лишь правильно прочитать.

Он написал де Верженну. Коротко, вежливо, с цитатой из статьи семнадцатой. И добавил — почти между строк, — что Ямайка будет рада расширить торговые привилегии для французских купцов. Если, конечно, неприятный вопрос о списке будет снят.

Кнут и пряник. Старый как мир прием. Но действующий.

---

Де Верженн явился на шестой день. Без улыбки, но и без ультиматума.

— Вы опасный человек, губернатор, — сказал он, принимая бокал.

— Я бывший пират, мсье. Разумеется, я опасный.

Француз рассмеялся. И они начали говорить о торговле, пошлинах и ценах на сахар. Список из двадцати трех имен больше не упоминался.

Позже, когда де Верженн уехал, Блад вышел на балкон. Закат окрасил гавань в золото и пурпур. Ветер пах солью.

— Скучаешь по морю? — Арабелла встала рядом.

— Всегда, — ответил он честно.

Она положила голову ему на плечо.

— Ты хороший губернатор, Питер.

— Я ужасный губернатор. Но, кажется, достаточно хороший пират, чтобы это компенсировать.

Ветер крепчал. Где-то внизу, в гавани, скрипели мачты. И Питер Блад, губернатор Ямайки, бывший врач, бывший раб, бывший пират, подумал, что жизнь — штука странная. Но, пожалуй, стоящая.

Прошло два года с тех пор, как бывшие колонисты острова Линкольна обосновались в штате Айова.

Участок земли, приобретенный на средства, завещанные капитаном Немо — или, вернее сказать, принцем Даккаром, ибо именно это имя носил при жизни загадочный владелец «Наутилуса», — этот участок, расположенный в двадцати милях к западу от Де-Мойна, представлял собой поистине великолепный кусок американской земли. Шестьсот акров плодородной прерии, пересеченной рекою Раккун — притоком Де-Мойна, — с двумя холмами на северной оконечности и дубовой рощей, которую Пенкроф немедленно окрестил «Лесом Благодарности», хотя Гедеон Спилет предлагал название «Роща Немо», а Наб вообще считал, что дубы не нуждаются в именах.

Сайрес Смит, инженер по призванию и организатор по природе, действовал с тою же методичностью, которая некогда позволила горстке людей превратить необитаемый остров в Тихом океане в процветающую колонию. За первые шесть месяцев были построены: главный дом — двухэтажный, каменный, с подвалом (Сайрес Смит не признавал деревянного строительства после опыта с Гранитным Дворцом); ферма с двумя амбарами; мастерская, оснащенная паровым двигателем; и водяная мельница на Раккуне, конструкция которой, по отзыву мистера Спилета, опубликованному в «Нью-Йорк Геральд», «делала честь лучшим умам Нового Света».

Но Сайрес Смит не был бы собой, если бы удовлетворился одним лишь хозяйственным устройством. Ум его требовал работы — не механической, но исследовательской, — и предмет для исследования нашелся сам.

Он нашелся в сундуке.

Том самом сундуке с бриллиантами и золотом, который капитан Немо завещал колонистам и который был обнаружен на «Наутилусе» в последние часы существования острова Линкольна. Сундук — кованый, из индийской стали, с замком необычной конструкции — стоял в подвале главного дома, запертый, и открывался лишь дважды: при первоначальном подсчете содержимого и при продаже части бриллиантов через нью-йоркского ювелира.

Но в марте третьего года — точнее, четырнадцатого марта 1868 года, в дату, совпадение которой с днем обнаружения острова Линкольна было, по всей вероятности, случайным, — Сайрес Смит решил провести полную инвентаризацию содержимого сундука.

Он работал один, при свете двух керосиновых ламп, в подвале. Герберт — возмужавший, окрепший после ранения, которое едва не стоило ему жизни на острове, — предлагал помощь, но Смит отказался. Может быть, он и сам не мог бы объяснить, почему хотел быть один; а может быть — чувствовал, что к наследию капитана Немо следует относиться с тем уважением к тайне, которое этот необыкновенный человек пронес через всю свою жизнь.

Содержимое сундука было известно: бриллианты — россыпь и двадцать три камня крупной огранки; золотые монеты различного происхождения — индийские мохуры, английские соверены, французские наполеондоры; и несколько предметов, которым при первом осмотре не придали значения: навигационные инструменты, старый компас, сверток карт.

Теперь Смит осмотрел все заново — и с той тщательностью, которой не хватило в первый раз, когда радость спасения и суета переезда поглощали все внимание.

Компас.

Он взял его, повертел в руках — и нахмурился. Компас был необычайно тяжел для своего размера. Слишком тяжел. Диаметр его не превышал трех дюймов, однако весил он — Смит определил это на ладони, прежде чем взвешивать — не менее фунта и четырех унций. Для латунного корпуса с медной розой это было чрезмерно.

— Двойное дно, — произнес Сайрес Смит вслух.

Он произносил это с тем спокойным удовлетворением, которое испытывает ученый, подтверждающий гипотезу опытом.

Он оказался прав. Нижняя крышка компаса — медная, с гравировкой «Nautilus» — отвинчивалась. Инженер снял ее и обнаружил внутри плоскую полость, в которой лежал, свернутый вчетверо, лист тончайшего пергамента.

Руки его — нужно сказать правду — дрогнули. Сайрес Смит не был человеком, склонным к сантиментам, но в эту минуту — один, в полутемном подвале, с этим клочком пергамента, спрятанным мертвым человеком в мертвом корабле на дне мертвого вулкана — в эту минуту что-то в нем сдвинулось. Какая-то внутренняя стрелка качнулась и указала в направлении, которого он не ожидал.

Он развернул пергамент.

Почерк — мелкий, ровный, характерный; Смит видел его прежде на рукописи, оставленной капитаном Немо перед смертью. Текст был на английском — кратко, без обращения, без даты, словно записка для себя:

«Координаты: 37°11' южной широты, 153°02' восточной долготы. Глубина — двенадцать морских саженей. Второй контейнер. Открывать, когда мир будет готов.»

И ниже — одна строка на хинди, которую Смит прочесть не мог.

Тридцать семь градусов одиннадцать минут южной широты; сто пятьдесят три градуса две минуты восточной долготы. Смит поднялся наверх, прошел в кабинет, развернул карту Тихого океана — большую, масштаба один к миллиону, купленную в Сан-Франциско, — и нашел точку.

Она находилась в Тасмановом море. Между восточным побережьем Австралии и Новой Зеландией. В открытом океане, вдали от каких-либо известных островов.

Однако записка Немо говорила о двенадцати саженях. Двенадцать морских саженей — это семьдесят два фута, или около двадцати двух метров. Глубина, вполне доступная для водолаза.

— Подводное хранилище, — сказал Сайрес Смит.

Он сказал это тихо, но в голосе его было то, что Пенкроф, стоя за дверью — а он, разумеется, стоял за дверью, потому что Пенкроф всегда стоял за дверью, когда за ней происходило что-нибудь интересное, — определил бы как «инженерный огонь в глазах, а когда у капитана Смита этот огонь — значит, скоро поедем куда-нибудь к черту на кулички».

Пенкроф не ошибся.

***

Совещание состоялось тем же вечером, в столовой главного дома, за длинным столом, который Наб — теперь уже не просто слуга, а полноправный член семьи, хотя он по-прежнему готовил лучше всех и не собирался этого менять — уставил блюдами так, словно ожидал не пятерых, а двадцать пять.

Сайрес Смит разложил карту, положил рядом пергамент и компас и рассказал все — коротко, без лишних слов.

Пауза.

Пенкроф почесал подбородок. Спилет вынул из кармана записную книжку — жест настолько привычный, что его отсутствие казалось бы более заметным, чем присутствие. Герберт наклонился над картой, и глаза его — а ему было теперь двадцать — блеснули тем юношеским восторгом, который с годами тускнеет, но никогда не гаснет совсем.

— Тасманово море, — повторил Спилет, записывая. — Между Сиднеем и Оклендом. Это — месяц пути. Или полтора, в зависимости от маршрута и судна.

— Судно, — сказал Пенкроф и хлопнул ладонью по столу. — Вот! Судно! Наконец-то настоящее дело, а не этот ваш маис и картофель! С вашего позволения, мистер Смит, я эту кукурузу больше видеть не могу.

— Ты не можешь видеть кукурузу, которую сам посадил, — заметил Герберт.

— Именно поэтому и не могу, — ответил Пенкроф с достоинством. — Моряк, который сажает кукурузу, — это, я вам скажу, зрелище не для слабых нервов. Бонавантюр бы меня не узнал.

Наб, молчавший до этой минуты, поставил на стол миску с жареной индейкой и спросил:

— А Эйртон?

Все посмотрели друг на друга. Эйртон — бывший каторжник, бывший пират, человек, спасенный и возвращенный к жизни колонистами, — жил отдельно, на соседнем участке, в доме, который выстроил себе сам. Он занимался разведением скота, держался особняком и заходил к Смиту раз в неделю — по вторникам — говорил мало и уходил рано. Он был спокоен, работящ, тих; но иногда — не часто — в его глазах мелькало что-то такое, от чего становилось неуютно. Тень. Отблеск. Память о другой жизни, которую он не мог забыть до конца.

— Эйртон поедет, — сказал Сайрес Смит. Это не было вопросом.

— А «когда мир будет готов» — это как? — спросил Пенкроф, ковыряя вилкой индейку. — Мир-то готов или нет? Потому что, если по мне, так мир не готов, не был готов и не будет готов, но это ж не причина сидеть на месте.

— Полагаю, — ответил Сайрес Смит, и лицо его стало серьезным, — полагаю, что капитан Немо оставил нечто, способное изменить будущее. Технологию. Или знание. Он опередил свой век на десятилетия — вспомните «Наутилус»: электрическое освещение, электрический двигатель, подводное плавание на глубинах, недоступных ни одному флоту мира.

— Когда мир будет готов, — повторил Герберт задумчиво.

— Мир, может, и не готов, — сказал Пенкроф, — а я готов. Когда отплываем?

Сайрес Смит посмотрел на своих товарищей — одного за другим: на Пенкрофа, чье обветренное лицо моряка светилось предвкушением; на Спилета, уже строчившего в записной книжке план будущих корреспонденций; на Герберта, склонившегося над картой с циркулем в руке; на Наба, молча убиравшего посуду с тем невозмутимым спокойствием, которое означало полное и безоговорочное согласие.

— Через три месяца, — сказал он. — Нам нужно судно, водолазное оборудование и человек, который читает на хинди.

Пенкроф усмехнулся.

— За судном — в Сан-Франциско. Водолазное оборудование — закажем в Бостоне. А человек, который читает на хинди...

Он не договорил. Все посмотрели на карту — на ту точку в Тасмановом море, где линии широты и долготы пересекались, образуя крестик, маленький, невидимый, ничего не значащий для всех остальных людей на земле, — но для пятерых бывших колонистов острова Линкольна, а теперь, через два года мирной жизни, снова будущих мореплавателей — означавший начало нового пути.

Я вернулся в Англию героем, а через семь лет понял, что остров не отпустил меня. Он просто дал мне длинный поводок.

Первые два года все шло хорошо. Я женился. Купил дом в Йорке — просторный, с каменными стенами и настоящей черепичной крышей. Я ходил по комнатам и трогал стены. Они были гладкие, ровные. Их строил каменщик, а не человек с топором из обломка корабля. Мне это нравилось. Потом перестало.

Проблема была в потолке. Он давил. Не физически — я понимал, что потолок не может давить, что это прочная конструкция из дубовых балок. Но каждую ночь я просыпался от ощущения, что небо упало мне на грудь. На острове небо было высоко. Здесь оно было на расстоянии восьми футов, и с каждым месяцем казалось ниже.

Жена моя Мэри была добрая женщина. Терпеливая. Она не жаловалась, когда я просыпался среди ночи и шел во двор — стоять под открытым небом, пока не успокоится сердце. Она не спрашивала, зачем я каждый четверг иду на рынок и покупаю козье молоко, хотя мы держали корову. Просто молча выливала молоко утром.

Мэри умерла на пятый год. Тихо, зимой. Простуда перешла в лихорадку, лихорадка — в тишину. Я стоял у ее кровати и понимал, что должен плакать, но не мог. На острове я разучился. Двадцать восемь лет без слез — это привычка, которую не сломать за пять лет брака.

Дети — их было двое — посмотрели на меня у могилы. Старший, Робинзон-младший, которого я назвал в честь себя (тщеславие, не более), сказал:

— Отец, вы могли бы проявить чувства.

Он сказал «вы». Моему сыну было четырнадцать лет, и он говорил мне «вы», как чужому. Он был прав. Я был чужой. Я провел на острове больше лет, чем знал этого мальчика.

Пятница жил со мной. Ему было хуже, чем мне, хотя он никогда не жаловался. В Англии его разглядывали. Дети бросали в него камни, пока я не вышел с мушкетом и не выстрелил в воздух. После этого камни бросать перестали, но разглядывать — нет.

Он работал в саду. Выращивал что-то — я так и не понял что. Растения, которых не было ни в одном английском справочнике. Они вырастали, цвели странными цветами и умирали за одну ночь. Пятница не расстраивался. Сажал снова.

— Мастер, — сказал он однажды. Это было через три месяца после похорон Мэри. Мы сидели у камина. За окном шел дождь — мелкий, серый, английский дождь, не похожий на тропический ливень. — Мастер, мы поедем домой?

— Мы дома, Пятница.

— Нет, — сказал он спокойно. — Мы не дома. Дома — там.

Он показал рукой на запад. За стеной, за дождем, за тысячами миль серой воды лежал остров. Мой остров. Наш остров.

Я молчал долго. Камин потрескивал. Дождь стучал по стеклу.

— Да, — сказал я наконец. — Поедем.

Приготовления заняли четыре месяца. Я составлял списки. Я всегда составлял списки — это единственная привычка с острова, которая не пугала окружающих. Списки припасов: солонина, сухари, порох, свинец, рыболовные крючки, веревки, парусина, гвозди. Семена: пшеница, ячмень, горох, капуста. Инструменты: два топора, три пилы, молотки, стамески, рубанки. Книги: Библия, навигационные таблицы, справочник по плотницкому делу.

Мы вышли из Бристоля в марте, на шлюпе «Провидение». Команда — шесть человек, не считая меня и Пятницу. Капитан Уильямс — молчаливый человек с обожженным лицом, который не задавал вопросов. Боцман Хэнкок. Четыре матроса, младшему из которых, Тому Бейкеру, было семнадцать лет.

Том Бейкер погиб на третьей неделе. Шторм у Азорских островов. Волна смыла его с палубы. Я видел, как он мелькнул в пене — темная точка на белом, — и исчез. Море забрало его за четыре секунды. Я считал.

После шторма я стоял у борта и смотрел на воду. Пятница подошел и встал рядом.

— На острове, — сказал он, — море не убивало.

— Убивало, — ответил я. — Просто некого было.

Он подумал и кивнул.

Мы шли на юго-запад. Дни становились длиннее и теплее. Вода меняла цвет — из свинцовой в серую, из серой в зеленую, из зеленой в синюю. Я знал эту синеву. Я двадцать восемь лет смотрел на нее с берега.

На пятьдесят второй день плавания я увидел остров.

Сначала — облако над горизонтом. Потом — темную полоску. Потом — контур, который я мог бы нарисовать с закрытыми глазами. Западный мыс с наклоненной пальмой. Бухта. Скалы, о которые разбился мой первый корабль.

Я стоял на носу, вцепившись в канат, и смотрел. Пятница стоял рядом и тоже смотрел. Он улыбался. Впервые за семь лет.

И тогда я заметил дым.

Не один столб — несколько. Три, может быть, четыре. Тонкие серые линии поднимались из-за деревьев в разных частях острова. Там, где была моя крепость. Там, где была моя загородная резиденция. И еще два — в местах, где я никогда не строил.

Кто-то жил на моем острове. Кто-то уже считал его своим.

Уильямс подошел ко мне.
— Мистер Крузо, — сказал он. — Прикажете входить в бухту?

Я молчал. Ветер дул с острова — теплый, пахнущий землей и дымом. Чужим дымом.

— Мистер Крузо?

— Входите, — сказал я.

Шлюп развернулся к бухте. Я стоял на носу и смотрел, как мой остров приближается. Он был такой же. И совершенно другой.

Пятница тронул меня за плечо.

— Мастер, — сказал он тихо. — Это все равно дом.

Я не ответил. Я смотрел на дым и думал о том, что двадцать восемь лет назад мечтал увидеть человеческий след на песке. Теперь я мечтал его не видеть.

Шлюп входил в бухту. На берегу, у самой воды, стояли люди. Шестеро. Они смотрели на нас. Один из них помахал рукой.

Два года минуло с того дня, когда рыбацкая лодка подобрала нас троих — Конселя, Неда Ленда и меня — у берегов Лофотенских островов. Два года я просыпался по ночам от одного и того же кошмара: зеленая толща воды над головой, гул машин «Наутилуса» и голос капитана Немо, произносящий координаты погружения с тем ледяным спокойствием, которое свойственно лишь людям, давно переставшим бояться смерти.

Я вернулся в Париж. Опубликовал записки. Читатели были в восторге; ученые — в недоумении. Мне не верили. Или верили наполовину, что, по моему мнению, хуже полного неверия, ибо тот, кто не верит вовсе, хотя бы честен в своем отрицании; тот же, кто верит наполовину, лишь притворяется, что слушает, а сам уже вынес приговор.

Консель остался при мне — верный, невозмутимый, по-прежнему классифицирующий все, что попадалось ему на глаза. Однажды, когда я застал его за составлением каталога перчаток в моем гардеробе (по цвету, материалу и степени износа), я понял, что этот человек неизлечим. И слава богу.

Нед Ленд уехал в Канаду. Писал редко. Последнее письмо состояло из шести слов: «Женился. Бью китов. Все хорошо». Я перечитывал его трижды и каждый раз обнаруживал в этих шести словах что-то новое — так устроен Нед: даже его молчание содержит информацию.

Все переменилось четырнадцатого марта 1870 года.

Утро было обыкновенное, парижское — серое, влажное, с запахом каштанов и конского навоза. Я сидел в кабинете, просматривал корректуру статьи о моллюсках семейства Tridacnidae, когда Консель вошел и положил на стол предмет, при виде которого у меня перехватило дыхание.

Медный цилиндр. Длиною около двадцати сантиметров, диаметром в шесть. Покрытый ракушками, зеленоватым налетом и следами чего-то, что я опознал бы как вулканическую серу, — знакомый запах, незабываемый. Герметично запаянный с обоих концов.

— Откуда? — спросил я, и голос мой, должно быть, звучал странно, потому что Консель посмотрел на меня с тем выражением сдержанной тревоги, которое я научился за двадцать лет расшифровывать как «хозяин, вы бледны».

— Рыбак из Вадсе, — ответил Консель. — Норвегия, провинция Финнмарк, 70 градусов 4 минуты северной широты, 29 градусов 45 минут восточной долготы. Цилиндр обнаружен в рыболовных сетях на глубине приблизительно ста саженей.

Всегда координаты. Всегда точность. Я мог бы его обнять — и чуть не обнял.

Я вскрыл цилиндр.

Внутри оказался свиток — не бумажный, нет. Материал был мне знаком: тот самый странный, водонепроницаемый состав, изготовленный из морских водорослей, которым пользовались на борту «Наутилуса» для ведения записей. Я узнал бы его из тысячи. Почерк — мелкий, четкий, с характерным наклоном влево — тоже был мне знаком.

Капитан Немо.

Руки мои дрожали. Должен признаться — я, профессор Парижского музея, автор двухтомного труда о подводных глубинах, человек, повидавший гигантских спрутов и подводные вулканы, — я не мог развернуть свиток с первой попытки. Пальцы не слушались.

Консель молча принес увеличительное стекло. Разумеется, принес.

Текст был написан по-французски, но с вкраплениями терминов, которые я затруднялся отнести к какому-либо известному мне языку. Привожу его здесь полностью, опуская лишь те фрагменты, которые повреждены водой.

«Тому, кто прочтет.

Мальстрем не уничтожил Наутилус. Он повредил его — серьезно; руль сломан, две трети обшивки левого борта деформированы, машинное отделение затоплено на четверть. Но корабль мой крепче, чем полагали те, кто его проектировал. Крепче, чем полагал я сам.

Меня вынесло. Куда — не скажу. Координаты намеренно не указываю: мир еще не готов.

Скажу лишь, что на глубине 4200 метров, в расщелине подводного хребта, о существовании которого не подозревает ни один географ, я обнаружил то, что искал всю жизнь и от чего бежал с тем же упорством. Город. Не руины — нет; не обломки колонн, занесенные илом; не фрагменты мозаик, которые можно списать на игру природы. Город. Стены. Улицы. Арки. Он пуст — или мне так показалось; но освещен. Свет исходит из самих стен — ровный, голубоватый, холодный, ничем не похожий на свет, производимый каким-либо известным мне источником энергии.

Аронакс, вы спрашивали меня однажды — зачем я избрал океан. Я ответил вам ложью. Или полуправдой, что одно и то же.

Я избрал океан, потому что на суше — люди. Не потому что я их ненавижу. Потому что знаю, что они сделают с тем, что я нашел.

Наутилус поврежден. Починить его в одиночку я не в состоянии. Запасов электрической энергии хватит на...» — здесь текст поврежден — «...месяцев. Может быть, меньше.

Я не прошу о спасении. Не жду его и не хочу.

Но я хочу, чтобы кто-то знал. Хотя бы один человек на поверхности. Что на дне — не пустота. Не ил и камень. Там — ответ на вопрос, который человечество задает с тех пор, как научилось задавать вопросы.

Делайте с этим знанием что хотите. Или не делайте ничего. Я вам доверяю — а это, профессор, слова, которые я произношу впервые за тридцать лет.

Немо»

Я дочитал. Положил свиток на стол. Посмотрел в окно.

Париж шумел. Шумел ровно, безразлично, как шумит всякий большой город, занятый собственными делами, — торговлей, политикой, скандалами, модой. За окном извозчик ругался с пешеходом. Где-то хлопнула дверь.

На дне океана — город.

— Консель, — сказал я.

— Слушаю, сударь.

— Вы когда-нибудь хотели вернуться?

Он помолчал. Для Конселя это было — событие.

— Туда? — спросил он.

— Туда.

— Если хозяин прикажет, — сказал Консель, — я буду классифицировать рыб на любой глубине.

Я рассмеялся. Впервые за два года — рассмеялся.

Потом убрал свиток обратно в цилиндр. Запечатал воском. И спрятал. Не потому, что решил молчать. И не потому, что решил действовать. А потому, что капитан Немо — первый и единственный раз в жизни — попросил меня о доверии.

И я не мог ответить на это — торопливостью.

На вопрос, поставленный еще шесть тысяч лет назад Екклесиастом — «Кто измерил бездну?» — теперь, кажется, есть ответ. Но ответ этот, как всякий настоящий ответ, порождает десять новых вопросов.

Я готов их задать. Когда-нибудь. Не сейчас.

Медный цилиндр стоит на моей каминной полке, между глобусом и барометром. Консель регулярно протирает его от пыли. Он по-прежнему пахнет серой и солью — запах, который я увезу с собой в могилу, и буду благодарен за это.

Я должен рассказать про попугая. Мне следовало бы сделать это давно, ещё тогда, когда мистер Трелони издал мою историю, но я промолчал, потому что — ну, потому что это история стыдная. Для всех. Для Сильвера, для доктора Ливси, для капитана Смоллетта и, если уж быть до конца честным, для меня тоже.

Дело было ещё в Бристоле, за два дня до отплытия.

Мистер Трелони, как помнит всякий, кто читал мою книгу, был человеком восторженным и совершенно неспособным хранить секреты. Это я написал. Чего я не написал — так это о том, как именно его болтливость едва не погубила всё предприятие ещё до того, как «Испаньола» вышла из гавани. Впрочем, справедливости ради, на сей раз виноват был не он. На сей раз виноват был попугай.

Случилось вот что.

Капитан Флинт — я имею в виду попугая, не пирата, хотя, честное слово, характером они были похожи, — этот самый попугай сбежал. Из таверны «Подзорная труба», прямо через открытое окно, и уселся на крыше городской ратуши, откуда принялся орать «Пиастры! Пиастры!» с такой силой, что на площади остановилась похоронная процессия.

Сильвер — я называл его так по привычке, хотя знал уже, что настоящее его имя Сильвер, Джон Сильвер, Долговязый Джон, — побледнел. Я не думал, что этот человек способен бледнеть. Я видел, как он улыбается, рассказывая о штормах, в которых тонули корабли. Видел, как он спокойно чистит яблоко, планируя мятеж. Но попугай на крыше ратуши — это его сломало.

— Джим, — сказал он мне, — Джим, мальчик мой, если эта проклятая птица начнёт кричать про Мёртвого, мы все повиснем в петле до воскресенья.

Я не сразу понял. Потом понял.

Попугай знал вещи. Он жил с Флинтом — настоящим Флинтом — тридцать лет. Тридцать лет на борту пиратского корабля, где при нём обсуждали, где закопано золото, кого зарезали, какой корабль ограбили и сколько душ пустили на дно. И попугай всё это запомнил. Не всё, конечно, — он был попугай, а не секретарь Адмиралтейства, — но достаточно. Он мог выкрикнуть имя. Или координаты. Или — и вот это было хуже всего — подробности, которые не стоило слышать ни одному честному жителю Бристоля.

Началась охота.

Представьте себе: Бристоль, полдень, рыночный день. Площадь полна народу — торговки рыбой, матросы, дети, священник, ведущий ослика. И по крышам, цепляясь за водосточные трубы и карнизы, карабкается одноногий мужчина с удивительной для его комплекции ловкостью. Деревянная нога стучит по черепице так, что кажется — это дятел, адский дятел, размером с человека. За ним — мальчишка, то есть я. Внизу — мистер Трелони с сачком для бабочек (откуда он его взял — до сих пор загадка) и доктор Ливси, который единственный из всех сохранял достоинство, но лишь потому, что стоял в стороне и делал вид, что не имеет к происходящему никакого отношения.

Попугай к тому моменту перелетел с ратуши на церковь Святого Николая и сидел на кресте, поглядывая на нас с выражением, которое я могу описать только как злорадство. Чистое, незамутнённое, птичье злорадство.

— Пиастры! — орал он. — Пиастры! Восемь реалов!

— Слава богу, — пробормотал Сильвер, утирая лоб рукавом, — хотя бы не координаты.

Я полез по стене церкви. Мне было четырнадцать лет, и я лазал хорошо — лучше, во всяком случае, чем одноногий кок. Камни были старые, выщербленные, и между ними росли пучки мха, за которые можно было цепляться. Но попугай был умнее нас обоих. Стоило мне приблизиться на расстояние вытянутой руки, как он срывался с места и перелетал на соседнюю крышу, каждый раз издавая звук, подозрительно похожий на хохот.

Мы гонялись за ним три часа. Три часа позора, которые навсегда врезались мне в память.

За это время произошло следующее: мистер Трелони провалился одной ногой в бочку с селёдкой и прошёл полплощади, волоча её за собой и не замечая. Сильвер сломал свой деревянный костыль при прыжке через водосточную канаву и временно пользовался украденным у зеленщика шестом, которым тот подпирал навес. Я порвал штаны в двух местах и чуть не упал с крыши аптеки. Какая-то женщина окатила Трелони помоями из окна второго этажа, приняв его за вора. Доктор Ливси купил газету, сел на скамейку у фонтана и читал её, периодически поглядывая на нас поверх очков с выражением мягкого академического любопытства.

— Доктор! — крикнул я ему с крыши. — Помогите же!

— Я врач, — ответил он невозмутимо, — а не птицелов. Когда кто-нибудь из вас сломает шею, тогда и позовёте.

К вечеру попугай вернулся сам. Просто влетел в окно таверны и сел на свою жёрдочку, как ни в чём не бывало. Склонил голову набок. Посмотрел на нас — грязных, потных, изодранных, тяжело дышащих.

— Пиастры, — сказал он тихо, почти нежно, и засунул голову под крыло.

Сильвер посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом сел на лавку. Вытянул единственную ногу. Подобрал обломки своего костыля.

— Тридцать лет, — сказал он. — Тридцать лет я терплю эту тварь. И ещё столько же протерплю, потому что он — единственное существо на свете, которое помнит старика Флинта без ненависти.

Это было, пожалуй, самое честное, что я слышал от Долговязого Джона Сильвера. И самое печальное тоже. В голосе его не было ни хитрости, ни подвоха — только усталость и что-то вроде привязанности, странной, как всё в этом человеке.

Вот почему я не включил эту историю в книгу. Не потому, что она позорная — хотя и это тоже, Бог свидетель. А потому, что она делает Сильвера человечным. А мне не хотелось этого. Мне хотелось, чтобы он остался злодеем. С злодеями проще. Они не вызывают вопросов. Не заставляют сомневаться.

А Сильвер, сидящий на лавке с обломками костыля и глядящий на спящего попугая с нежностью, — он заставляет сомневаться во всём.

12 ноября. — Бросили якорь у юго-восточной оконечности острова на рассвете. Я узнал его сразу — и не узнал. Как встречаешь человека, которого не видел двадцать лет: черты те же, а лицо — другое. Гора на северо-востоке, та самая, с которой я впервые оглядел свои владения, стояла на месте — куда бы ей деться, — но заросла чем-то густым и тёмным; издали казалось, что на неё накинули шкуру.

Капитан Мередит — мой племянник по линии сестры, двадцати шести лет, человек толковый, хотя и чрезмерно болтливый — предложил спустить шлюпку. Я сказал: подождём. Он удивился. Я и сам удивился.

Двадцать восемь лет, два месяца и девятнадцать дней я провёл на этом острове. Я знал каждый камень, каждое дерево, каждую бухту. Я разговаривал с попугаями за неимением иного собеседника. Я благодарил Провидение за каждый рассвет и боялся каждого заката. А теперь — стоял на палубе в добротном английском сюртуке и не мог заставить себя сесть в шлюпку.

Страх? Нет. Не страх. Что-то иное — и назвать это я затрудняюсь даже сейчас, записывая по прошествии нескольких часов. Оторопь, может быть. Или стыд. Стыд человека, который бросил единственное место, где был по-настоящему самим собой.

Впрочем, к полудню я спустился. Со мной — Мередит, два матроса и Пятница-младший. Сын моего Пятницы; отец его умер в Лиссабоне от лихорадки тремя годами ранее, и я взял юношу к себе. Он напоминал отца — та же быстрая улыбка, та же привычка поворачивать голову набок, прислушиваясь, будто мир говорил ему что-то, чего остальные не слышали. Мы взяли два мушкета, пороху, провизии на два дня.

Берег.

Песок был тот же. Именно тот, который я помнил — крупный, желтоватый, с вкраплениями чего-то тёмного, что я так и не определил за все свои годы. Я ступил на него — и ноги мои, привыкшие к лондонским мостовым и корабельным палубам, вспомнили. Ступни вспомнили раньше головы; они знали этот песок.

Пятница-младший спрыгнул из шлюпки и замер. Он смотрел на лес — так, будто лес смотрел на него.

— Это место отца, — сказал он. Не вопрос. Констатация.

Да. Это место его отца. И моё место. И ничьё.

Поселение располагалось в четверти мили от берега, на том самом месте, где когда-то стояла моя первая палатка, натянутая на колья, жалкая, протекающая. Теперь там стояли дома. Четыре. Нет — пять; пятый я заметил не сразу, он прятался за тем, что когда-то было моей оградой, а стало... живой изгородью, что ли. Заросло всё.

Из ближайшего дома вышел человек. Бородатый, загорелый до черноты, в чём-то, что когда-то, видимо, было рубашкой. Он смотрел на нас — и я понял, что он не узнаёт меня.

— Кто вы? — спросил бородатый. По-испански. Голос сиплый — не от болезни; от привычки молчать.

— Робинзон Крузо, — ответил я. — Англичанин. Я жил здесь прежде.

Он моргнул. Дважды.

— El gobernador, — сказал он.

Губернатор. Они звали меня губернатором. Я вспомнил — и что-то перевернулось у меня в животе; не дурнота, не радость; что-то промежуточное, для чего нет названия в языке.

Потом вышли другие. Много — я насчитал двадцать девять человек, включая трёх женщин и пятерых детей. Детей! На моём острове родились дети. Маленькие босоногие создания, смуглые и быстрые; они цеплялись за юбки матерей и таращились на нас, как на пришельцев из другого мира. Впрочем — мы и были пришельцами. Я, возвращавшийся домой, был пришельцем в собственном доме.

Дом мой — тот, настоящий, с пещерой — стоял. Но использовался как хранилище; внутри лежали мешки с зерном — кукурузным, не рисовым, — связки сушёной рыбы, кое-какие инструменты. Мой стол — тот самый, который я сколотил из обломков корабля — стоял в углу, заваленный сетями. Я провёл рукой по его поверхности. Провёл пальцем по зарубкам, которыми считал дни. Шестьсот, семьсот... Я давно сбился; зарубки покрывали всю столешницу и часть ножки.

— Мы сохранили, — сказал бородатый (его звали Эстебан). — Знали, что губернатор вернётся.

Я не знал, что сказать. Провидение устроило так, что я онемел — буквально; стоял посреди пещеры, которая была моим домом дольше, чем Англия, и не мог вытолкнуть из себя ни слова. Мередит за моей спиной тактично кашлянул. Мальчишка; он не понимал.

К вечеру мне показали остров. Козы — мои козы, потомки моих коз — расплодились неимоверно; их было не менее пятидесяти. Поля — ячмень и кукуруза — занимали всю долину, ту самую, которую я когда-то назвал «моей загородной резиденцией». Глупое название; один на острове — и загородная резиденция.

Попугай.

Один из попугаев — старый, облезлый, с кривым клювом — сидел на жёрдочке у входа в один из домов и говорил. По-английски. «Бедный Робинзон, — говорил он. — Бедный Робинзон Крузо».

Я остановился. Это не мог быть Попка — мой Попка; прошло слишком много лет. Но голос. Интонация. Это скрипучее, жалобное «бе-е-едный Робинзон» — я научил его этому сам, в первые годы, когда одиночество грызло меня, как крыса грызёт канат. Попугаи живут долго. Очень долго. Семьдесят лет, говорят. Может, и дольше — кто проверял?

— Попка? — сказал я.

Попугай повернул голову. Посмотрел на меня одним глазом — круглым, жёлтым, абсолютно безразличным. И сказал:

— Робинзон Крузо. Бедный Робинзон Крузо. Где ты? Где ты был?

Где я был. Хороший вопрос. Я был в Англии. Я женился, похоронил жену, разбогател, обанкротился, снова разбогател; я ел за столами с серебряными приборами и спал в кроватях с балдахинами, и ни одна из этих кроватей не была так хороша, как мой гамак в пещере на безымянном острове у берегов Ориноко.

Я плакал. Стоял перед облезлым попугаем и плакал — в первый раз за много лет. Мередит отвернулся. Пятница-младший — нет; он смотрел, и в его глазах было понимание, которого я не ожидал от двадцатилетнего юноши, никогда не жившего один.

Ночь. Первая ночь на острове после стольких лет. Я лежал на земле — не в гамаке, не на кровати; на земле, на козьей шкуре, как в первые дни. Слушал. Прибой. Ветер. Крик какой-то ночной птицы — незнакомый; раньше её здесь не было. Или я забыл. Может, забыл. Человек забывает больше, чем ему кажется, и помнит не то, что было, а то, что удобно помнить.

Звёзды. Те же. Это утешало — единственное, что не изменилось. Звёзды стояли на своих местах, как стояли, когда я лежал на этом же месте, голодный, больной, перепуганный до полусмерти, двадцатишестилетний дурак, не послушавший отца.

13 ноября. — Проснулся до рассвета. Привычка — островная, не английская. В Лондоне я спал до восьми, как порядочный лентяй; здесь — глаза открылись сами, и тело поднялось, не спрашивая разрешения у головы. Встал. Вышел.

Рассвет на острове.

Боже праведный. Я стоял и смотрел, и красота эта была такой бесстыдной, такой избыточной, что хотелось отвернуться, как от чего-то нескромного. Небо — розовое, оранжевое, потом золотое; море — как расплавленное стекло. Всё это существовало без меня двадцать с лишним лет и будет существовать после меня — вечно, или сколько Провидению будет угодно.

Эстебан подошёл, встал рядом. Молчал. Хороший человек — молчаливый; на острове это ценнейшее качество.

— Вы останетесь? — спросил он наконец.

Решение пришло просто. Без мучений — как приходит рассвет.

Я остаюсь.

Скажу Мередиту, чтобы отплывал. Оставил мне припасов, инструментов, книг — Библию обязательно; моя старая совсем истрепалась, а одну из страниц, кажется, съела коза. Пусть плывёт в Англию. Пусть расскажет, что старый Крузо вернулся на свой остров и не собирается уезжать.

Пятница-младший остаётся со мной. Я не просил — он сам сказал. Молча. Просто утром вынес свои вещи из шлюпки и поставил у входа в мою пещеру. Я кивнул. Он кивнул.

Вечером сидел у костра. Один из мальчишек подсел ко мне и спросил:

— Это правда, что вы жили тут один? Совсем один?

— Правда.

— И не боялись?

Я подумал. Честно подумал — не для красивого ответа, а для настоящего.

— Боялся, — сказал я. — Каждый день.

Мальчишка помолчал. Потом:

— А зачем вернулись?

Вопрос ребёнка. Простой, как камень. И такой же тяжёлый.

Зачем я вернулся. Затем, что Англия — это место, где я жил, а остров — это место, где я был живым. Разница. Я не смог бы объяснить это мальчишке; я едва могу объяснить это себе. Но Провидение знает. Провидение всегда знало — куда мне идти, даже когда я сам этого не понимал. Особенно когда не понимал.

Морис Джеральд ехал по прерии, и прерия была ему рада. Или, вернее, она была к нему безразлична — так, как безразлична земля ко всякому, кто по ней ступает, — но он предпочитал думать, что рада. Мустангер имеет право на сентиментальность по отношению к степи, в которой провёл лучшие годы. Худшие, впрочем, тоже.

Дело Колхауна было закрыто. Суд в Сан-Антонио вынес приговор, и Кассий Колхаун, убийца, ревнивец, человек с лицом, словно вырубленным из гнилого дуба, был повешен при большом стечении народа. Морис не пошёл смотреть. Не из милосердия — из брезгливости. Он навидался смертей на своём веку и знал: зрелище казни ничего не прибавляет к справедливости, но многое отнимает у зрителя.

Луиза ждала его на асьенде дель-Койот — так теперь назывался бывший Каса-дель-Корво, после того как старый Пойндекстер, не пережив позора и горя, скончался тихо, во сне, оставив дочери дом, земли и долги, которых хватило бы на три таких дома.

Морис мог бы приехать к ней ещё две недели назад. Но не ехал. Кружил по прерии, как ловил когда-то мустангов — широкими дугами, постепенно сужая круг, — и думал.

О чём думает мустангер, когда думает?

О лошадях, прежде всего. О том, как утренний свет ложится на траву, и по траве бежит тень облака, и в этой тени прячется табун — настороженный, готовый к бегству, живой, как сама земля. О запахе полыни после дождя. О том, как звучит тишина в прерии — она не пуста, эта тишина, она набита звуками под завязку: стрёкот цикад, шорох ветра, далёкий вой койота, — но все эти звуки не нарушают её, а наполняют, как ноты наполняют мелодию.

О Луизе он тоже думал. Разумеется.

Она была красива — той красотой, которая в Техасе сороковых-пятидесятых годов значила одновременно всё и ничего. Всё — потому что мужчины дрались из-за неё, убивали из-за неё, шли на виселицу. Ничего — потому что красота не пашет землю, не стреляет из карабина, не объезжает мустангов и не торгуется с команчами. А жизнь на границе состояла именно из этого.

Морис любил её. Это не вызывало сомнений — по крайней мере, у него. У неё, впрочем, тоже, и она ждала, и с каждым днём ожидания нетерпение в ней, вероятно, сменялось тревогой, а тревога — обидой. Он знал это. И всё равно кружил.

Потому что между ним и Луизой стояло то, что не мог устранить никакой суд и никакой приговор: разница. Он был мустангер. Ирландец без гроша, без фамилии, без прошлого — всё его прошлое осталось по ту сторону океана, в зелёных холмах, которые он помнил всё хуже с каждым годом. Она — дочь плантатора, выросшая среди прислуги и серебряной посуды, привыкшая к тому, что мир вращается вокруг неё, потому что мир действительно вращался.

Суд признал его невиновным. Больше того — открылось, что Морис Джеральд по рождению вовсе не бродяга, а наследник ирландского баронета, и бумаги, подтверждающие это, были в порядке. Но бумаги — это бумаги, а человек — это человек. Можно одеть мустангера в сюртук, посадить за обеденный стол с серебром и хрусталём — и он всё равно будет мустангером. Будет прислушиваться к ветру, принюхиваться к воздуху, искать глазами горизонт.

На третью неделю кружения он остановился у ручья, напоил коня, сел на камень и сказал вслух — потому что мустангеры имеют привычку разговаривать вслух, когда рядом никого, кроме коня:

— Хватит, Джеральд. Ты трус.

Конь — пятнистый мустанг, которого Морис поймал и объездил сам три года назад, — фыркнул и потянулся к траве. Ему было всё равно.

— Трус, — повторил Морис. — Не Колхауна ты боялся. И не суда. Ты боишься войти в дом и остаться. Потому что войти — значит перестать быть тем, кто ты есть.

Ветер дул с юга, тёплый, пахнущий мескитовым деревом и пылью. Где-то далеко — он определил на слух — шёл табун. Может, двадцать голов, может, тридцать. Дикие мустанги, свободные, ничьи.

Он встал. Посмотрел на юг, где были мустанги. Посмотрел на восток, где была Луиза.

Сел на коня.

Поехал на восток.

Не потому, что выбрал Луизу против свободы, — нет, такой выбор был бы ложью. А потому, что понял: свобода — не бесконечное бегство по прерии. Свобода — это когда ты можешь уехать, но решаешь остаться. Когда горизонт открыт, но ты поворачиваешь коня к дому. Когда никто тебя не держит — а ты всё равно возвращаешься.

Асьенда показалась на закате. Белые стены, красная черепица, пыльный двор. Луиза стояла на веранде — он видел её издалека, тёмный силуэт на фоне заходящего солнца, — и не двигалась. Ждала.

Морис остановил коня у ворот. Спешился. Расправил плечи.

И вошёл.

Прошло пятнадцать лет с той поры, как я в последний раз ступал на берег своего острова. Пятнадцать лет торговли, мирного домашнего бытия, заботы о детях и внуках — и всё же остров не отпускал меня. Он являлся мне во сне: вот я иду вдоль берега, ища черепашьи яйца, вот сижу у ворот своей крепости и смотрю, как солнце падает за горизонт — огромное, алое, совершенно безразличное ко всем горестям и радостям человеческим.

Мне уже шёл семьдесят четвёртый год. Доктор говорил, что морской воздух для меня гибелен, что я должен беречь ноги и не злоупотреблять сыростью. Племянник мой, капитан Уильям, говорил то же самое, только другими словами. Но когда в один прекрасный сентябрьский день ко мне явился молодой негоциант из Бристоля и сообщил, что снаряжает корабль к берегам Тринидада и готов взять меня попутчиком, — я не раздумывал ни четверти часа.

— Дядя, вы безумец, — сказал Уильям, глядя, как я укладываю в сундук мой старый морской компас и Библию в потёртом переплёте. — Что вы найдёте там, чего нет здесь?

— Покой, — отвечал я, и это была чистая правда.

Мы вышли из Ливерпуля в начале октября на добротном бриге «Надежда» — двести тонн водоизмещения, команда в двадцать три человека, и я — пассажир, старик с компасом и Библией. Капитан, молодой человек по имени Харгрейвс, относился ко мне с тем особым почтением, которое молодые люди питают к старикам, чьи истории кажутся им невероятными, но увлекательными. Он часто приходил ко мне вечерами, и я рассказывал ему об острове, о Пятнице, о дикарях, об Испанце и его товарищах.

— А что стало с поселенцами на острове?

— Когда я посещал остров в последний раз, там было небольшое поселение, — отвечал я. — Испанцы и несколько англичан. Они возделывали землю, разводили коз, ловили рыбу. Было у них даже что-то вроде часовни.

— А потомки Пятницы?

Я помолчал. О Пятнице я старался не думать понапрасну. Добрый, верный Пятница погиб ещё в моё первое возвращение в Европу — от руки пирата, когда наш корабль подвергся нападению в открытом море. Смерть его была мгновенной, но я помню её так, словно это было вчера: он упал, не успев обернуться, и я видел, как изумление — не боль, а именно изумление — мелькнуло в его тёмных глазах и тотчас угасло.

— У него был брат, — сказал я наконец. — Я не знаю, что стало с его семьёй на материке.

Мы обогнули Азорские острова, миновали Канары, и чем дальше на юг, тем теплее становился воздух и тем яснее делались мои воспоминания. Запах моря был тот же самый — смоляной, йодистый, с примесью чего-то живого и вечного. Я стоял на носу брига по утрам и думал о том, что море не меняется. Меняются корабли, меняются люди на кораблях, меняются берега, к которым они плывут, — море остаётся. Оно будет здесь, когда меня не будет, когда не будет и тех, кто знал моё имя.

На тридцать восьмой день плавания с вороньего гнезда закричали: «Земля!»

Я поднялся на палубу, кутаясь в шерстяной плащ, и долго смотрел на зелёную полоску, которая едва угадывалась над горизонтом. Сердце моё билось странно — не как у старика, а как у мальчишки, который видит что-то запретное и прекрасное.

— Ваш остров? — спросил Харгрейвс, стоя рядом.

— Мой остров, — подтвердил я.

Но когда шлюпка причалила к берегу и я, с помощью двух матросов, сошёл на горячий белый песок, — я понял, что остров уже не совсем мой. На берегу нас встречало несколько человек — смуглых, тёмноволосых, в грубой холщовой одежде. Среди них был высокий старик с белой бородой, опиравшийся на деревянный посох. Он смотрел на меня долго и внимательно, а потом сказал по-английски, с тяжёлым акцентом, но совершенно внятно:

— Я знал, что вы вернётесь. Мой дед говорил мне: Крузо вернётся.

Это был внук одного из тех Испанцев, которых я когда-то освободил из плена дикарей. Его звали Педро — так же, как деда. Он родился на острове и за всю жизнь лишь однажды видел большой корабль вблизи, и то случайно, когда рыбачил у северного мыса.

— Нас здесь двадцать семь человек, — рассказывал он, пока мы шли в глубь острова. — Шестеро взрослых, остальные дети и молодые. У нас есть дом — не тот, что был, тот сгорел лет сорок назад, но новый, хороший. И огород. И козы.

Остров был тот же и не тот. Пальмы выросли выше. Там, где был открытый берег, теперь стоял густой кустарник. Тропинки, которые я знал наизусть, заросли или изменились, а там, где я не ждал никакой тропинки, — вились проторённые следы человеческих ног. Чужая жизнь наложилась на мою, как новая страница поверх старой.

Дерево, на котором я когда-то делал зарубки, считая дни, — дерево это ещё стояло. Оно заметно выросло и раздалось в стороны, но зарубки никуда не делись: они вросли в кору, стали её частью, словно шрамы на живой плоти.

Я остановился перед ним и долго стоял, положив руку на шершавую поверхность.

— Что это? — спросил молодой матрос, который шёл рядом со мной.

— Это мой календарь, — сказал я. — Двадцать восемь лет, два месяца и девятнадцать дней.

Они смотрели на меня непонимающе. Молодые никогда не понимают, что такое подлинное одиночество. Чтобы понять это, нужно пережить его — или хотя бы увидеть дерево с зарубками и спросить себя: а смог ли бы я?

На третий день пришёл к нам мальчик лет двенадцати — чёрный, как уголь, с умными быстрыми глазами и той особой серьёзностью во взгляде, которая бывает у детей, рано привыкших много думать в тишине. Педро сказал, что его зовут Пятница.

— Пятница? — переспросил я.

— Его дед был другом вашего Пятницы, — объяснил Педро. — Они пришли с материка много лет назад. Теперь его семья — часть нашей общины.

Мальчик смотрел на меня без страха и без особенного почтения. Просто смотрел — так, как смотрит человек на человека.

— Ты слышал о моём Пятнице? — спросил я его.

— Дед рассказывал, — сказал мальчик. — Он говорил, что Пятница был храбрый. И что он умел смеяться так, что птицы слетали с деревьев.

Я засмеялся — и это была правда. Пятница умел смеяться именно так.

В последнее утро я встал до рассвета и пошёл к берегу один. Море было тихим, как пруд, и на горизонте только-только начинала угадываться алая полоска зари. Я снял башмаки и зашёл в воду по щиколотку — холодную, ещё ночную — и долго стоял так, глядя, как светлеет горизонт.

Думал ли я о смерти? Нет. Думал ли о прожитых годах, об ошибках, о тех, кого уже нет рядом? Нет. Я думал только о том, что вода та же самая — та самая, в которой я стоял двадцать восемь лет назад, молодой, испуганный, не понимающий ещё, что остров не наказание, а урок. Что одиночество не конец, а начало разговора — с Провидением, с самим собой.

Провидение не бросает человека. Оно испытывает его — и ждёт.

Когда шлюпка отошла от берега и остров стал уменьшаться за кормой, Педро стоял на берегу и смотрел нам вслед. Рядом с ним стоял мальчик Пятница.

Я поднял руку. Они подняли в ответ.

Больше я на остров не возвращался. Но каждую ночь, засыпая в своей лондонской постели, я слышу шум прибоя. И это не тревожит меня. Это — покой. Тот самый, которого я не нашёл нигде на суше и который в полной мере открылся мне лишь однажды — на клочке земли посреди бесконечного океана, в самом полном одиночестве, в каком только может оказаться человек.

Слава Богу за всё.

Днестр на заре лежал темен и неподвижен, будто в нем за ночь отстоялась вся казацкая кровь, пролитая на польских дорогах. Из камышей тянуло сыростью, лошади фыркали, не желая пить холодной воды, а люди молчали: у каждого в ушах еще стоял тот страшный крик, с которым Тарас прощался с товарищами из огня.

Старый Бовдюг, перевязанный через грудь чужим поясом, первым нарушил тишину. Он снял шапку, перекрестился на восток и сказал хрипло, словно от дыма: не погасла наша сила. Пока хоть один курень жив, будет кому помянуть Бульбу не слезой, а саблей.

Молодой Прокип Гонта, самый юный в их сотне, глядел на сизый туман над рекой и никак не мог решить, чего в нем больше: утреннего холода или того пепла, который летел вчера от костра, где стоял Тарас. Ему чудилось, что вот сейчас из тумана опять загремит знакомый голос, и каждый, кто успеет схватить коня, будет жив.

Куда ж теперь, спросил кто-то из задних, не смея назвать себя. В Сечь? Там нынче одни вороньи гнезда да польские дозоры.

В Сечь не в Сечь, а вольница не в частоколе живет, ответил Бовдюг. Выберем атамана, подтянем разбитые курени, вытянем из шляхетских погребов своих людей. А там и река подскажет дорогу.

Выбрали атаманом Череватого, человека сухого, будто дубовый корень, и тихого, пока дело не доходило до сабли. Он не любил долгих речей и потому сказал всего три слова: жить будем в деле. После того казаки стали людьми, а не беглецами: подпруги подтянулись, лица потемнели, глаза высветлели.

Три дня шли они береговыми тропами, прячась в лозняках и выходя ночью к хуторам, где еще помнили запорожский посвист. Степь стояла широкая, как море без воды; по ней катился ветер, и в том ветре Прокип слышал то Остапов смех, то Андриево тихое слово, от которого старики сплевывали через левое плечо.

На четвертую ночь Череватый поднял людей к городку, где польский староста держал пленных в соляном амбаре. Подкрались без крика: только цепи звякнули, когда Бовдюг срезал замок, да одна гусыня, проклятая птица, подняла было гвалт и тут же умолкла под шапкой шутника Грицка.

Из амбара вышли шестеро своих и один седой монах из Киева, худой, как высохшая свеча. Он, моргая от ночного света, сказал Прокипу: видел я твоего отца перед казнью. Улыбался, как на Пасху. И добавил: не плачьте над нами, пока Днепр течет.

Эти слова вошли Прокипу в сердце так же больно и крепко, как входит осколок, который не достать ножом. Он шел рядом с монахом и думал, что человек жив не тем, сколько дней у него осталось, а тем, кому он в последний час крикнет: прощайте, товарищи. И от этой мысли ему стало и страшно, и легко.

К рассвету они отошли на остров среди проток, где вербы росли кольцом, будто Господь нарочно поставил зеленую стену для вольных людей. Там заложили новый курень. Назвали его Бульбовым не для памяти только, а для присяги: чтобы ни один не торговал душой за мягкую постель, за панский перстень, за ласковый взгляд.

Вечером монах читал молитву, а слепой кобзарь, найденный у брода, тянул думу про двух братьев, где один пал за товарищество, а другой за свой позор. Казаки слушали, не перебивая. Только Череватый, когда песня кончилась, тихо сказал: завтра пойдем на запад, там еще наши в цепях.

И снова зашумела степь под копытами, и снова плыли над камышами ночные костры, и снова шла по дорогам та суровая братия, что умеет смеяться перед боем и молчать над могилой. Много еще было у них потерь, много побед без трубы и без летописи; но каждый раз, когда огонь обнимал дерево, когда железо брало живое тело, находился в ряду человек, который сквозь дым повторял бульбово слово о силе, и потому не кончалась их дорога.