Лента контента

Морис Джеральд ехал по прерии, и прерия была ему рада. Или, вернее, она была к нему безразлична — так, как безразлична земля ко всякому, кто по ней ступает, — но он предпочитал думать, что рада. Мустангер имеет право на сентиментальность по отношению к степи, в которой провёл лучшие годы. Худшие, впрочем, тоже.

Дело Колхауна было закрыто. Суд в Сан-Антонио вынес приговор, и Кассий Колхаун, убийца, ревнивец, человек с лицом, словно вырубленным из гнилого дуба, был повешен при большом стечении народа. Морис не пошёл смотреть. Не из милосердия — из брезгливости. Он навидался смертей на своём веку и знал: зрелище казни ничего не прибавляет к справедливости, но многое отнимает у зрителя.

Луиза ждала его на асьенде дель-Койот — так теперь назывался бывший Каса-дель-Корво, после того как старый Пойндекстер, не пережив позора и горя, скончался тихо, во сне, оставив дочери дом, земли и долги, которых хватило бы на три таких дома.

Морис мог бы приехать к ней ещё две недели назад. Но не ехал. Кружил по прерии, как ловил когда-то мустангов — широкими дугами, постепенно сужая круг, — и думал.

О чём думает мустангер, когда думает?

О лошадях, прежде всего. О том, как утренний свет ложится на траву, и по траве бежит тень облака, и в этой тени прячется табун — настороженный, готовый к бегству, живой, как сама земля. О запахе полыни после дождя. О том, как звучит тишина в прерии — она не пуста, эта тишина, она набита звуками под завязку: стрёкот цикад, шорох ветра, далёкий вой койота, — но все эти звуки не нарушают её, а наполняют, как ноты наполняют мелодию.

О Луизе он тоже думал. Разумеется.

Она была красива — той красотой, которая в Техасе сороковых-пятидесятых годов значила одновременно всё и ничего. Всё — потому что мужчины дрались из-за неё, убивали из-за неё, шли на виселицу. Ничего — потому что красота не пашет землю, не стреляет из карабина, не объезжает мустангов и не торгуется с команчами. А жизнь на границе состояла именно из этого.

Морис любил её. Это не вызывало сомнений — по крайней мере, у него. У неё, впрочем, тоже, и она ждала, и с каждым днём ожидания нетерпение в ней, вероятно, сменялось тревогой, а тревога — обидой. Он знал это. И всё равно кружил.

Потому что между ним и Луизой стояло то, что не мог устранить никакой суд и никакой приговор: разница. Он был мустангер. Ирландец без гроша, без фамилии, без прошлого — всё его прошлое осталось по ту сторону океана, в зелёных холмах, которые он помнил всё хуже с каждым годом. Она — дочь плантатора, выросшая среди прислуги и серебряной посуды, привыкшая к тому, что мир вращается вокруг неё, потому что мир действительно вращался.

Суд признал его невиновным. Больше того — открылось, что Морис Джеральд по рождению вовсе не бродяга, а наследник ирландского баронета, и бумаги, подтверждающие это, были в порядке. Но бумаги — это бумаги, а человек — это человек. Можно одеть мустангера в сюртук, посадить за обеденный стол с серебром и хрусталём — и он всё равно будет мустангером. Будет прислушиваться к ветру, принюхиваться к воздуху, искать глазами горизонт.

На третью неделю кружения он остановился у ручья, напоил коня, сел на камень и сказал вслух — потому что мустангеры имеют привычку разговаривать вслух, когда рядом никого, кроме коня:

— Хватит, Джеральд. Ты трус.

Конь — пятнистый мустанг, которого Морис поймал и объездил сам три года назад, — фыркнул и потянулся к траве. Ему было всё равно.

— Трус, — повторил Морис. — Не Колхауна ты боялся. И не суда. Ты боишься войти в дом и остаться. Потому что войти — значит перестать быть тем, кто ты есть.

Ветер дул с юга, тёплый, пахнущий мескитовым деревом и пылью. Где-то далеко — он определил на слух — шёл табун. Может, двадцать голов, может, тридцать. Дикие мустанги, свободные, ничьи.

Он встал. Посмотрел на юг, где были мустанги. Посмотрел на восток, где была Луиза.

Сел на коня.

Поехал на восток.

Не потому, что выбрал Луизу против свободы, — нет, такой выбор был бы ложью. А потому, что понял: свобода — не бесконечное бегство по прерии. Свобода — это когда ты можешь уехать, но решаешь остаться. Когда горизонт открыт, но ты поворачиваешь коня к дому. Когда никто тебя не держит — а ты всё равно возвращаешься.

Асьенда показалась на закате. Белые стены, красная черепица, пыльный двор. Луиза стояла на веранде — он видел её издалека, тёмный силуэт на фоне заходящего солнца, — и не двигалась. Ждала.

Морис остановил коня у ворот. Спешился. Расправил плечи.

И вошёл.