Лента контента

Двадцать девятый год. Запись от третьего октября, если только я не ошибся в подсчётах, что вполне вероятно, ибо последние месяцы дались мне тяжелее всех предшествующих.

Пятница ушёл за водой ещё до рассвета. Он всегда уходит рано, не дожидаясь, пока я проснусь, и я давно перестал тревожиться по этому поводу. Но в то утро — именно в то утро — что-то было не так. Козы, обычно спокойные в этот час, метались у загона. Одна из них, старая, с рваным ухом, которую я звал Маргаритой (имя нелепое для козы, но я дал его в честь матери, и менять было поздно), — эта самая Маргарита блеяла так, будто чуяла ягуара.

Я взял мушкет. Потом положил. Потом снова взял.

Двадцать девять лет на острове учат человека одной вещи: не доверяй тишине. Шум — это просто шум. А вот когда замолкают птицы, когда даже прибой словно крадётся, — тогда жди. Я ждал.

К полудню Пятница не вернулся. Это было странно, но не невозможно: случалось, он увлекался рыбной ловлей у дальних скал, где, по его словам, водились рыбы «такие большие, хозяин, такие большие», и он разводил руки, показывая размер, совершенно невероятный для здешних вод. Я, признаться, ему не верил, но и спорить не хотелось.

Однако к вечеру я заволновался.

Был ли я привязан к Пятнице? Странный вопрос. Двадцать с лишним лет полного одиночества делают с человеком то, чего не объяснишь тому, кто этого не пережил. Любой другой человек — даже враг — становится для тебя чем-то вроде зеркала. Ты видишь в нём доказательство собственного существования. Без этого зеркала ты начинаешь сомневаться: а есть ли ты вообще? Или ты давно умер, и остров — это просто сон умирающего моряка, тонущего где-то у берегов Бразилии?

Я отправился на поиски.

Путь к дальнему источнику занимал обычно не более часа, но я шёл медленно. Возраст давал о себе знать. Нет, неправда — не только возраст. Страх. Я боялся. Боялся найти Пятницу мёртвым. Боялся не найти его вовсе. И — в этом я признаюсь с трудом — боялся обнаружить, что он просто ушёл.

Ушёл. Без объяснений. Как уходят от тех, кто им наскучил.

Источник был пуст. Ни следов борьбы, ни крови, ни разбитого кувшина — ничего. Только мокрые камни, да птица, которую я не знал по названию, сидела на ветке и смотрела на меня с тем выражением, которое у птиц заменяет равнодушие.

Я сел. Солнце садилось, и тени деревьев ложились длинными полосами, пересекая ручей. Двадцать девять лет. Тысячи дней, проведённых в трудах, в страхе, в надежде. Я построил дом. Два дома. Загон для коз. Лодку, которая оказалась слишком тяжёлой, чтобы спустить её на воду. Другую лодку, поменьше. Изгородь. Я приручил диких коз. Научился печь хлеб. Обжигать горшки. Шить одежду из козьих шкур. Вести дневник, пока не кончились чернила.

И всё же — всё это не спасает от простой мысли: зачем?

Темнело. Идти назад по ночному лесу было опасно, и я решил заночевать здесь, у источника. Развёл костёр — не столько для тепла, сколько для того, чтобы отгонять темноту. В темноте мысли становятся хуже. Они расползаются, как муравьи, и лезут в такие щели, куда днём не заглянешь.

А наутро я нашёл Пятницу.

Он сидел на берегу, в бухте, которую я называл Бухтой Отчаяния (это было первое место, куда меня выбросило море). Он сидел и смотрел на воду. Рядом лежал длинный шест — что-то вроде мачты. И ещё — вот это поразило меня больше всего — рядом лежала груда пальмовых листьев, аккуратно сложенных, перевязанных лианами.

Он строил плот.

Я стоял и смотрел на него, а он — на море. И в этом взгляде было то, что я отлично знал. Я видел это в зеркале ручья каждое утро первые десять лет. Тоска по дому. По людям. По тому месту, откуда ты родом.

Он обернулся. Увидел меня. И — клянусь Богом — на его лице промелькнуло чувство, которого я не ожидал: стыд.

— Хозяин, — сказал он. — Пятница не уходить. Пятница только... смотреть.

Я ничего не ответил. Я сел рядом с ним на тёплый песок, и мы молчали, двое мужчин на краю земли, глядя, как солнце поднимается из воды. Лёгкий бриз шевелил листья пальм. Где-то кричала цапля. Мир был огромен и безразличен к нашим бедам, и в этом безразличии была своя странная доброта.

Потом я спросил:

— Далеко ли до твоей земли?

Он показал на юго-запад.

— Два дня. Может, три. Если ветер добрый.

Два дня. Или три. Двадцать девять лет — и два дня. Расстояние, которое нельзя измерить милями.

Я молчал долго. Думал ли я о том, чтобы запретить ему? Был ли я так мелок? Возможно. На одно мгновение — возможно. Но мгновение прошло, и осталось другое: понимание. Простое, как хлеб. Он не раб. Он никогда не был рабом, хотя я и называл его слугой. Он был человеком, оказавшимся далеко от дома. Как и я.

Я встал. Подошёл к груде листьев. Потрогал — вязка была рыхлая, неумелая. Плот развалится на первой волне.

— Так нельзя, — сказал я. — Нужно крепче. Дай-ка покажу.

Он смотрел на меня. В глазах его блестело что-то — не слёзы, нет, Пятница никогда не плакал, — но что-то такое, чему я не знаю названия ни на одном из языков, которыми владею.

Я помог ему вязать листья. Мы работали молча до полудня, и работа спорилась, и мушкет лежал в стороне, забытый, и козы где-то вдалеке блеяли о своём.

Питер Блад, бывший врач, бывший раб, бывший пират и — что, пожалуй, удивительнее всего — нынешний губернатор Ямайки, проснулся от того, что на него смотрел попугай.

Попугай был зелёный. Большой. С выражением лица — если у попугая можно обнаружить лицо — совершенно разбойничьим. Он сидел на спинке стула и смотрел на Блада одним глазом, склонив голову, как судья, выносящий приговор.

— Пошёл вон, — сказал Блад.

Попугай не двинулся.

Блад сел на кровати и осмотрелся. Губернаторская спальня. Потолок — высокий, лепной, с какими-то купидонами, которых предыдущий губернатор, полковник Бишоп, очевидно, терпел из уважения к традиции, хотя сам был так же далёк от купидонов, как акула от менуэта. Окна — распахнуты; утренний бриз с гавани Порт-Ройяла нёс запах соли, дёгтя и — если принюхаться — тот неистребимый аромат рома, которым пропитан каждый квадратный фут Ямайки, включая, по всей видимости, губернаторских купидонов.

Первая неделя в должности. Семь дней. За эти семь дней Блад понял кое-что, чего не понимал за все свои годы пиратства: управлять кораблём — это наука; управлять колонией — это безумие.

На «Арабелле» — его бриге, его красавице, его плавучей родине — всё было ясно. Капитан говорит — команда выполняет. Если не выполняет — есть мушкет, есть марсовая площадка, есть, в конце концов, море, которое принимает всех без рекомендательных писем. Но губернаторство...

Губернаторство — это бумаги.

Бумаги. Он обнаружил их в первое же утро: стопки, кипы, пачки, рулоны. Налоговые реестры. Жалобы плантаторов. Прошения торговцев. Доносы (удивительно много доносов — население Порт-Ройяла доносило друг на друга с энтузиазмом, достойным лучшего применения). Требования из Лондона. Отчёты о состоянии гарнизона. Гарнизон, к слову, состоял из ста двадцати человек, из которых сорок три были больны тропической лихорадкой, шестнадцать — дизентерией, а двое — ностальгией, которая, по мнению полкового лекаря, представляла собой самостоятельный диагноз.

— Вы это серьёзно? — спросил Блад лекаря — маленького, лысого, потного человечка, который потел так обильно, словно пытался в одиночку компенсировать засуху.

— Абсолютно, ваше превосходительство. Рядовой Хиггинс и капрал Мёрфи отказываются есть, плачут по ночам и требуют, чтобы их отправили в Дорсет.

— В Дорсет?!

— Да, сэр. В Дорсет. Рядовой Хиггинс утверждает, что тамошний дождь обладает целительными свойствами.

Блад потёр лоб. Он ведь был врачом. Когда-то. До того, как стал рабом, до того, как стал пиратом, до того, как стал — чем он, собственно, стал? Губернатором. Его превосходительством. Человеком, к которому обращаются «сэр» и которому приносят бумаги — бесконечные, неиссякаемые, плодящиеся, как тараканы в трюме.

Арабелла Бишоп — нет, Арабелла Блад (он всё ещё привыкал к этому) — нашла его в кабинете на третий день, погребённого под документами.

— Питер, — сказала она тем тоном, который он уже научился распознавать: тоном, означавшим, что его ждёт не утешение, а конструктивная критика.

— Да, моя дорогая?

— Вы подписали разрешение на вырубку леса на северном побережье.

— Подписал? — Он порылся в памяти. Память отказала. — Возможно.

— Этот лес — собственность короны. Его нельзя вырубать.

— А.

— А ещё вы помиловали человека, осуждённого за контрабанду рома.

— Ну, контрабанда рома — это скорее местная традиция, чем...

— Питер.

— Да?

— Этот человек — Натаниэль Хаггторп.

Блад поднял глаза. Хаггторп. Его бывший канонир. Его товарищ по «Арабелле». Человек, который мог попасть из кулеврины в шлюпку на расстоянии мили, но не мог пройти мимо бочки с ромом, не заведя с ней близкого знакомства.

— Хаггторп сидит в тюрьме? — спросил Блад с искренним удивлением.

— Сидел. Пока вы его не помиловали. Теперь он в таверне «Три якоря», рассказывает всем, что губернатор — его старый капитан и что на Ямайке, стало быть, можно делать что угодно.

Блад закрыл глаза. Вот оно. Его прошлое. Его команда. Двести с лишним человек, которые бороздили с ним Карибское море, — и каждый из которых теперь считал, что имеет право войти к губернатору без доклада и попросить о маленькой услуге.

На четвёртый день явился Волверстон. Одноглазый Нед Волверстон — громадный, как баобаб, и примерно с такой же грацией — ввалился в приёмную, раздвинув двух секретарей плечами (буквально — один из них упал), и грохнул кулаком по губернаторскому столу.

— Питер, чёрт тебя дери! Мне нужно каперское свидетельство!

— Каперское свидетельство, — повторил Блад медленно.

— Ага. На бриг «Святая Клара». Испанский. Я его... э... нашёл.

— Нашёл.

— В открытом море. Без команды. Почти без команды. Они сами прыгнули за борт — добровольно, так сказать.

Блад посмотрел на Волверстона. Волверстон посмотрел на Блада. Единственный глаз Волверстона выражал невинность — или то, что Волверстон искренне считал невинностью.

— Нед, — сказал Блад тем голосом, которым когда-то отдавал приказы в бою, — послушай меня внимательно. Я — губернатор. Я представляю здесь его величество короля Вильгельма. Я не могу выдавать каперские свидетельства пиратам.

— Бывшим пиратам, — поправил Волверстон.

— Ты захватил испанское судно три дня назад!

— Нашёл.

— Нед.

Пауза. Волверстон почесал затылок — жест, который у него всегда предшествовал либо уступке, либо удару кулаком. Блад надеялся на первое.

— Ладно, — сказал Волверстон наконец. — Без свидетельства. Но тогда — мне нужен причал. Для «Клары». Она течёт, Питер. Испанцы строят корабли как... ну, как испанцы.

Блад вздохнул. Причал — это он мог устроить. Наверное. Если найдёт нужную бумагу в этом бесконечном бумажном море, которое грозило утопить его вернее, чем все испанские галеоны вместе взятые.

Арабелла нашла его вечером на балконе. Он смотрел на гавань — на мачты, на огни, на чёрную воду, в которой отражались звёзды, как монеты на дне колодца.

— Скучаете по морю? — спросила она.

Он обернулся. Она стояла в дверях — тонкая, прямая, с тем выражением лица, которое он любил больше всего: смесь насмешки и нежности, как если бы она одновременно смеялась над ним и жалела его.

— Скучаю, — признался он. — По морю — нет. По простоте. На море всё просто: вот ветер, вот враг, вот пушка. А здесь...

— А здесь — бумаги.

— Бумаги, Нед Волверстон с украденным бригом, солдат, тоскующий по дождям Дорсета, и попугай, который поселился в спальне и отказывается уходить.

Она рассмеялась. Тихо — но он услышал, и этот смех стоил всех бумаг, всех Волверстонов и даже попугая.

— Вы справитесь, капитан, — сказала она.

— Губернатор, — поправил он.

— Капитан, — повторила она. — Вы всегда будете капитаном. Просто теперь ваш корабль — целый остров.

Блад посмотрел на неё. Потом — на гавань. Потом — снова на неё.

— Остров, — повторил он задумчиво. — Что ж. Бывали острова и похуже.

Это была неправда. Но она прозвучала хорошо. А в губернаторском деле, как начинал подозревать капитан Блад, хорошо прозвучавшая неправда — уже половина успеха.

Три дня минуло с тех пор, как Дон Диего Вега сорвал маску перед всем Лос-Анхелесом. Три дня — и город не знал, куда деть себя от собственного потрясения. Сержант Гонсалес пил больше обычного (а обычно он пил прилично), торговки на площади пересказывали друг другу одно и то же, путая детали, и каждый пересказ обрастал новыми подробностями — в последней версии Зорро разогнал сотню солдат одним хлыстом.

Лолита Пулидо не выходила из дома.

Это тревожило Дон Диего больше, чем он готов был признать — даже себе. Он стоял у окна своей гасиенды, глядел на выгоревшие холмы, которые к полудню делались рыжими, как бока старого мула, и пытался понять: что именно он чувствует? Облегчение — маска сброшена, притворство окончено? Или мерзкий холодок под рёбрами, какой-то новый, незнакомый страх, которого у Зорро не было и быть не могло?

Зорро не боялся.

Дон Диего — да. Пожалуй.

— Сеньор?

Он обернулся. В дверях стоял старый Бернардо — немой слуга, единственный человек, который знал всё с самого начала. Бернардо смотрел выжидательно и держал в руках сложенный лист бумаги с красной сургучной печатью.

— Давай сюда.

Письмо было от коменданта Монтерея. Нового коменданта — прежнего сместили после того, как дон Алехандро Вега и двадцать кабальеросов предъявили свои требования вице-королю. Новый человек, некий капитан Эрнандес, писал сухо и коротко. Ни тебе цветистых оборотов, ни лести. Два абзаца. Суть: из Мехико прибывает инспектор — дон Рикардо де Ла Крус, облечённый полномочиями расследовать «беспорядки в провинции Альта Калифорния». Прибудет через неделю. Рекомендовано оказать содействие.

Дон Диего перечитал письмо. Потом ещё раз — медленнее.

— Беспорядки, — произнёс он вслух. — Какое занятное слово для того, что здесь творилось.

Бернардо пожал плечами. Его жесты были красноречивее иных речей.

— Ты прав, — сказал Дон Диего, хотя Бернардо не сказал ничего. — Инспекторы из столицы не приезжают просто так. Кто-то написал донос.

Он сложил письмо, сунул в карман камзола и вышел во двор. Солнце ударило по глазам — белое, злое, калифорнийское солнце, от которого пересыхает горло раньше, чем успеешь добраться до колодца. Жара стояла нелепая для марта. Впрочем, здесь всегда так; или почти всегда — кто запоминает погоду, когда жизнь переворачивается?

Лошадь ждала у коновязи. Не та — чёрный жеребец Зорро был спрятан, и вряд ли стоило на нём разъезжать теперь, когда вся округа знала, чей это конь. Обычная гнедая кобыла — спокойная, не быстрая, приличествующая молодому кабальеро, который (предположительно) больше не скачет ночами по пустыне в маске.

До гасиенды Пулидо было полчаса верхом. Или двадцать минут, если пустить в галоп, но Дон Диего не торопился. Он думал.

Проблема заключалась вот в чём — и он формулировал её с мучительной ясностью, покачиваясь в седле: когда ты три года изображал ленивого, равнодушного болвана, который интересуется только фехтованием (и то — в теории) и качеством своих платков, мир привыкает. Мир принимает это за чистую монету. И когда ты вдруг оказываешься кем-то совершенно другим — мир не то чтобы радуется. Мир... растерян.

Лолита была растеряна.

Она любила Зорро — загадочного, отважного, дерзкого. Она терпела Дон Диего — вялого, скучного, невозможного. И теперь ей предстояло понять, что эти двое — один человек, и человек этот... кто? Который из двоих — настоящий?

Он и сам не всегда знал.

* * *

Дон Карлос Пулидо сидел на веранде, обмахиваясь шляпой с таким остервенением, будто шляпа была в чём-то виновата. Увидев Дон Диего, он поднялся — и на лице его проступило выражение, которое можно было описать как смесь уважения с опаской. Раньше дон Карлос смотрел на него снисходительно. Теперь — нет.

— Дон Диего! Какая честь. Заходите, заходите. Прохладительного?

— Благодарю. Жарко сегодня.

— Дьявольски жарко, — согласился дон Карлос и тут же осёкся, потому что при Зорро — то есть при Дон Диего — то есть... он запутался и махнул рукой. — Лолита в саду.

Он нашёл её у фонтана. Тот не работал уже вторую неделю — вода едва сочилась из каменного горлышка, оставляя тёмное пятно на жёлтом известняке. Лолита сидела на каменной скамье и что-то вышивала; при его приближении подняла голову, и руки её — он заметил — дрогнули.

— Сеньорита.

— Дон Диего.

Тишина. Где-то в глубине сада закричала птица — резко, неприятно, будто наступили ей на хвост.

— Вы три дня не приезжали, — сказала Лолита. Голос — ровный, но вышивка в её пальцах комкалась.

— Я не знал, хотите ли вы меня видеть.

— А вы всегда знаете, чего хотят другие? — Она посмотрела ему в глаза. Взгляд — тёмный, сердитый, с каким-то больным блеском. — Зорро, кажется, всегда знал.

— Зорро — это я.

— Это я понимаю. — Она воткнула иглу в ткань — резче, чем нужно. — Чего я не понимаю — зачем нужно было три года... три года, Дон Диего! — изображать из себя... этого... этого нюхателя табака!

Она почти кричала. Дон Диего сел рядом — не спрашивая разрешения, что было не в его прежнем стиле, но очень в стиле Зорро.

— Потому что если бы я не изображал, меня бы повесили на втором месяце.

— Повесили!

— Или пристрелили. Или зарубили. Капитан Рамон не отличался изобретательностью, но в средствах не стеснялся.

Она замолчала. Игла снова двигалась — мерно, зло, протыкая ткань.

— Я влюбилась в маску, — сказала Лолита тихо.

— Под маской был я.

— Да. Но я этого не знала. Я мечтала о Зорро и злилась на вас. Вы понимаете, каково это?

Он понимал. Лучше, чем ей казалось. Потому что он тоже злился — на себя, на необходимость притворяться, на весь этот фарс с ленью и платками. Но говорить об этом сейчас было бы ошибкой. Лолита не нуждалась в его исповеди — она нуждалась во времени.

— Я приехал не только ради этого, — сказал он, вытаскивая письмо. — Из Мехико едет инспектор.

Лолита отложила вышивание.

— Инспектор? Зачем?

— Расследовать, как они это называют, «беспорядки». — Он развернул лист. — Дон Рикардо де Ла Крус. Вам знакомо это имя?

Она покачала головой. Но дон Карлос, который (как выяснилось) подслушивал с веранды — или, скажем деликатнее, находился в пределах слышимости, — вдруг побледнел.

— Де Ла Крус, — повторил он, выходя в сад. Шляпа в его руке перестала двигаться. — Вы уверены?

— Абсолютно.

— Maldición. — Дон Карлос сел на ступеньку, что было совершенно не по протоколу для человека его положения. — Дон Диего, этот человек... я знал его двадцать лет назад, в Мехико. Он был... как бы сказать... он был из тех, кто выполняет приказы до последней буквы, а иногда — и чуть дальше.

— Фанатик?

— Хуже. Педант. Фанатика можно обхитрить — у него страсть, а страсть слепа. Педант видит всё.

— Замечательно, — сказал Дон Диего, и это слово прозвучало с такой спокойной иронией, что Лолита вдруг увидела — вот так, без перехода, без усилия — Зорро. Не маску, не костюм. Просто — способ стоять, поворот головы, тень улыбки, в которой читалось: «Я уже знаю, что буду делать».

И тогда — впервые за три дня — что-то в ней сдвинулось. Как камень, подточенный водой: снаружи — ничего, а внутри уже трещина.

— Дон Диего, — сказала она. — Вам нужно будет снова надеть маску?

Он посмотрел на неё.

— Нет, — сказал он. И добавил: — Но шпага мне, пожалуй, понадобится.

* * *

Дон Рикардо де Ла Крус прибыл не через неделю — через четыре дня. Его карета — чёрная, закрытая, с гербом вице-короля на дверце — въехала в Лос-Анхелес поздним вечером, когда площадь уже опустела и только бродячий пёс рылся в отбросах у таверны. За каретой — два десятка конных драгун в синих мундирах, при мушкетах. Серьёзная публика. Не для парада.

Сержант Гонсалес, несший караул у казармы, выронил трубку.

— Madre de Dios, — прошептал он и побежал за комендантом.

Новый комендант — молодой лейтенант Сандоваль, назначенный временно и оттого нервный, как кошка в грозу, — вышел навстречу в расстёгнутом мундире. Де Ла Крус выбрался из кареты медленно — высокий, сухой, с лицом, которое выглядело так, будто его вырезали из старого дерева и забыли отполировать. Глаза — маленькие, неподвижные. Рот — щель. Ни усов, ни бороды, что в те времена выглядело почти непристойно.

— Лейтенант, — сказал он. Голос — как скрип двери. — Мне нужны комнаты, ужин и список всех дворян, участвовавших в... — он помедлил, подбирая слово, — ...в недавних событиях.

— Сеньор инспектор, я...

— К утру.

И повернулся спиной.

Гонсалес, наблюдавший из-за угла, тихо перекрестился. Он повидал людей страшных, опасных, безумных. Капитан Рамон был жесток. Губернатор — подл. Зорро — дьявольски ловок. Но этот... Этот был другим. От этого тянуло чем-то казённым и окончательным, как от документа с печатью, который нельзя обжаловать.

Гонсалес допил остатки из фляги — и ему впервые пришло в голову, что, возможно, маска Зорро ещё понадобится. Хотя бы потому, что человек без маски уязвим.

А Дон Диего Вега, стоя у окна своей гасиенды в трёх милях от города, смотрел на дорогу, по которой час назад проехала чёрная карета, и думал о том, что справедливость — штука неудобная. Она не заканчивается. Ты одерживаешь победу, срываешь маску, целуешь руку любимой — и думаешь: всё. Конец. Но конец — это только в книгах. В жизни после «конца» наступает утро, и в это утро кто-нибудь непременно привозит новую проблему в чёрной карете с гербом.

Он отошёл от окна. В углу комнаты, на стуле, лежала чёрная одежда — плащ, шляпа, маска. Он не убирал их. Не мог заставить себя спрятать в сундук.

Пока — не мог.

Спустя три года после отплытия с острова Монте-Кристо граф объявился в Лондоне — под именем сэра Эдмона Уилмора, с бульдогом по кличке Цезарь и бутылкой двенадцатилетнего ирландского виски в саквояже. Никто из лондонского света не узнал в этом загорелом джентльмене с короткой стрижкой того самого графа, который тремя годами ранее перевернул весь Париж.

Впрочем, Лондон — не Париж. Здесь не любопытствуют. Здесь делают ставки.

***

История эта началась — как начинаются все порядочные истории — с письма. Бертуччо, верный Бертуччо, разыскал его на Корфу и передал конверт, запечатанный незнакомой печатью: лев, держащий в лапе якорь. Внутри — три листка, исписанных мелким, нервным почерком. Женским.

Граф прочёл.

Перечитал.

Сел.

Писала некая миссис Хелен Дарлингтон — вдова, пятидесяти двух лет, из Суррея. Она не просила денег. Не просила защиты. Она просила справедливости; а это, как знал граф лучше всякого живущего, — товар куда более редкий и дорогой.

Муж её, полковник Дарлингтон, скончался при обстоятельствах, которые лондонский коронер признал естественными, а вдова — нет. Полковник якобы упал с лошади во время утренней прогулки. Однако полковник Дарлингтон, как указывала его жена, не ездил верхом уже семь лет — с тех пор, как осколок шрапнели под Лахором раздробил ему коленную чашечку. Лошадь ему подарил за неделю до смерти его компаньон — некий мистер Огастес Бомонт, банкир из Сити, человек, по словам миссис Дарлингтон, «обходительный, как кобра, и столь же тёплый».

Граф свернул письмо. Бульдог Цезарь — рыжая туша с выражением вечного неодобрения на морде — лежал у его ног и храпел. Граф почесал пса за ухом.

— Едем в Лондон, — сказал он.

Цезарь чихнул. Это, по-видимому, означало согласие.

***

Лондон встретил его туманом — не парижской моросью, а настоящей жёлтой мглой, от которой першило в горле и хотелось чертыхаться. Граф снял дом на Мэйфэр — четыре этажа, мрамор в прихожей, камин размером с небольшую усыпальницу. Бертуччо привёз из Марселя Али; Баптистен остался на Корфу — у него случился ревматизм и роман с гречанкой, и неизвестно, что из двух было серьёзнее.

Первый месяц граф потратил на то, на что всегда тратил первый месяц: наблюдение. Он появлялся в клубах — «Уайтс», «Букс», «Реформ» — и слушал. Англичане, в отличие от французов, не сплетничают; они обмениваются сведениями. Разница тонкая — как между ирландским виски и шотландским. И граф, к собственному удивлению, предпочёл ирландский.

«Хаднот двенадцатилетний», — сказал ему бармен в «Уайтсе», наливая янтарную жидкость в стакан. — Рекомендую, сэр.

Граф попробовал. В нём было что-то от торфяного дыма и чуть-чуть — от мёда; а ещё — дерзость. Бурбон был бы напорист. Скотч — задумчив. Этот виски смотрел тебе в глаза и ухмылялся.

Граф заказал ящик.

***

Мистер Огастес Бомонт оказался именно таким, каким описала его вдова: обходительный, гладкий, с голосом мягким, как замша, и глазами — оловянными. Они встретились на скачках в Эпсоме, куда граф явился с намерением проиграть. Это был старый трюк: проигрывая, ты становишься безопасен; а безопасных людей подпускают близко.

Он проиграл восемьсот фунтов. С блеском. Поставил на лошадь по кличке «Императрица» — трёхлетку, которая, судя по форме, не выиграла бы забег даже у Цезаря, а Цезарь, напомним, был бульдогом.

«Императрица» пришла последней.

— Скверная лошадь, сэр, — заметил Бомонт, подходя к нему у ограждения. — Если позволите, в следующий раз обратитесь ко мне. У меня есть... источники.

— Буду признателен, — граф пожал ему руку. Рукопожатие Бомонта было крепким, деловитым, совершенно лишённым тепла.

День, однако, не закончился скачками. К вечеру — граф ещё сам не понял, как это вышло — он оказался на задворках паба «Старый дуб» в Саутуорке, в толпе, ревущей так, будто тут решалась судьба Британской империи. Посреди утоптанного круга стояли двое: мясник из Ламбета — детина фунтов на двести, с кулаками как два окорока, — и граф.

Нет, он не планировал этого.

Просто.

Так вышло.

Бертуччо потом говорил, что виноват виски. Граф считал, что виноват мясник, который посмел высморкаться на Цезаря. Цезарь, впрочем, не обиделся — он спал в углу, — но существуют принципы.

Бой длился четыре раунда. Мясник бил как паровой молот — размашисто, от плеча, каждый удар мог бы свалить быка. Граф уклонялся. Четырнадцать лет замка Иф, потом — тренировки с Али, нубийские приёмы борьбы, которым не учат ни в одной лондонской академии, — всё это превратило его тело в инструмент, настроенный точно, как часовой механизм. В третьем раунде мясник рассёк ему бровь. В четвёртом граф ударил его дважды — коротко, сухо, как ломается ветка — и мясник лёг.

Толпа взревела. Граф выиграл шестьдесят фунтов, платок для брови и уважение трёх дюжин саутуоркских головорезов.

— Вы, стало быть, боксёр? — спросила его миссис Дарлингтон на следующий день, когда он навестил её в Суррее.

На её лице — красивом, усталом лице женщины, которая слишком долго была сильной — мелькнуло что-то похожее на улыбку. Может быть — впервые за год.

— Я — дилетант, — ответил граф, потрогав рассечённую бровь. — Во всём — дилетант.

— Ерунда, — отрезала она. — Дилетанты не носят такие шрамы.

Она разлила чай. Её руки — в перчатках, несмотря на жару; в доме полумрак, шторы задёрнуты — совершали эту процедуру с точностью хирурга. Цезарь, нарушив все правила приличия, забрался на диван и положил голову ей на колени. Миссис Дарлингтон не возражала.

— Расскажите мне о Бомонте, — попросил граф.

Она рассказала.

***

История была — как бы это выразить — знакомой. Бомонт скупал долги вдов и стариков, а затем, когда те не могли платить, забирал имущество через подставных стряпчих. Полковник Дарлингтон задолжал ему четыре тысячи фунтов — результат неудачных вложений в индийский хлопок. Полковник собирался подать жалобу в суд лорда-канцлера; за неделю до назначенной даты — лошадь, падение, смерть.

Граф слушал. Он давно научился слушать так, что рассказчик чувствовал себя единственным человеком в мире. Это был дар. Или проклятие — зависит от того, с какой стороны стола вы сидите.

— Я не могу доказать убийство, — сказала миссис Дарлингтон. — У меня нет... инструментов.

— У вас есть я, — сказал граф.

Он допил чай. Мерзкий чай, если честно —ережжённый, горький, типично английский. Но виски в доме вдовы не предложишь.

Миссис Дарлингтон посмотрела на него — долго, прямо, как смотрят люди, которые разучились верить, но ещё не разучились надеяться. Ей было пятьдесят два. Ему — бог знает сколько; после замка Иф он перестал считать. Между ними было что-то; не любовь — для любви он был слишком обожжён, а она — слишком разумна, — но нечто вроде узнавания. Два человека, у которых забрали то, что дорого. Два человека, которые не смирились.

— Ваш пёс, — сказала она, почёсывая Цезаря за ухом, — единственный джентльмен в этой комнате.

— Согласен, — ответил граф. И впервые за три года — или пять, или вечность — рассмеялся.

***

План созревал медленно. Граф не торопился — он вообще разучился торопиться. Бомонт был не Данглар, не Фернан и не Вильфор; он был мельче, проще, грязнее. Но в этой грязи была своя система — как в лондонской канализации, которая, говорят, инженерное чудо.

Граф начал с малого. Проигрывал Бомонту в карты — немного, ровно столько, чтобы тот привык считать его дурачком с деньгами. Посещал его приёмы. Пил его вино — дрянное, кстати; Бомонт экономил на вине, что говорило о нём больше, чем любое досье.

Тем временем Бертуччо — неутомимый Бертуччо — рыл. Подкупал клерков. Встречался с бывшим конюхом Бомонта в пабах Уайтчепела. Нашёл аптекаря в Ковент-Гардене, который продал кому-то — он не помнит кому, это было давно, но вот за пять гиней память, возможно, прояснится — склянку с чем-то, от чего у лошади мог случиться приступ бешенства.

Склянку.

Вот оно.

Не яд для полковника. Яд для лошади. Лошадь взбесилась — полковник упал — и никакой коронер не нашёл бы следов. Потому что искал не там.

Граф стоял у окна своего дома на Мэйфэр, смотрел на туман и думал о справедливости. Он когда-то считал себя орудием Провидения. Потом — монстром. Потом — просто уставшим человеком. А теперь? Цезарь подошёл и ткнулся мокрым носом в его ладонь.

Теперь он был человеком с бульдогом, бутылкой ирландского виски и привычкой к кулачным боям по субботам.

И новым планом мести.

— Бертуччо, — позвал он.

— Да, ваше сиятельство?

— Узнайте, когда следующие скачки в Эпсоме. И купите мне лошадь. Хорошую лошадь.

— Слушаюсь. Что-нибудь ещё?

Граф помолчал.

— Ещё ящик «Хаднота». Двенадцатилетнего.

Цезарь одобрительно чихнул.