Лента контента

Двадцать девятый год. Запись от третьего октября, если только я не ошибся в подсчётах, что вполне вероятно, ибо последние месяцы дались мне тяжелее всех предшествующих.

Пятница ушёл за водой ещё до рассвета. Он всегда уходит рано, не дожидаясь, пока я проснусь, и я давно перестал тревожиться по этому поводу. Но в то утро — именно в то утро — что-то было не так. Козы, обычно спокойные в этот час, метались у загона. Одна из них, старая, с рваным ухом, которую я звал Маргаритой (имя нелепое для козы, но я дал его в честь матери, и менять было поздно), — эта самая Маргарита блеяла так, будто чуяла ягуара.

Я взял мушкет. Потом положил. Потом снова взял.

Двадцать девять лет на острове учат человека одной вещи: не доверяй тишине. Шум — это просто шум. А вот когда замолкают птицы, когда даже прибой словно крадётся, — тогда жди. Я ждал.

К полудню Пятница не вернулся. Это было странно, но не невозможно: случалось, он увлекался рыбной ловлей у дальних скал, где, по его словам, водились рыбы «такие большие, хозяин, такие большие», и он разводил руки, показывая размер, совершенно невероятный для здешних вод. Я, признаться, ему не верил, но и спорить не хотелось.

Однако к вечеру я заволновался.

Был ли я привязан к Пятнице? Странный вопрос. Двадцать с лишним лет полного одиночества делают с человеком то, чего не объяснишь тому, кто этого не пережил. Любой другой человек — даже враг — становится для тебя чем-то вроде зеркала. Ты видишь в нём доказательство собственного существования. Без этого зеркала ты начинаешь сомневаться: а есть ли ты вообще? Или ты давно умер, и остров — это просто сон умирающего моряка, тонущего где-то у берегов Бразилии?

Я отправился на поиски.

Путь к дальнему источнику занимал обычно не более часа, но я шёл медленно. Возраст давал о себе знать. Нет, неправда — не только возраст. Страх. Я боялся. Боялся найти Пятницу мёртвым. Боялся не найти его вовсе. И — в этом я признаюсь с трудом — боялся обнаружить, что он просто ушёл.

Ушёл. Без объяснений. Как уходят от тех, кто им наскучил.

Источник был пуст. Ни следов борьбы, ни крови, ни разбитого кувшина — ничего. Только мокрые камни, да птица, которую я не знал по названию, сидела на ветке и смотрела на меня с тем выражением, которое у птиц заменяет равнодушие.

Я сел. Солнце садилось, и тени деревьев ложились длинными полосами, пересекая ручей. Двадцать девять лет. Тысячи дней, проведённых в трудах, в страхе, в надежде. Я построил дом. Два дома. Загон для коз. Лодку, которая оказалась слишком тяжёлой, чтобы спустить её на воду. Другую лодку, поменьше. Изгородь. Я приручил диких коз. Научился печь хлеб. Обжигать горшки. Шить одежду из козьих шкур. Вести дневник, пока не кончились чернила.

И всё же — всё это не спасает от простой мысли: зачем?

Темнело. Идти назад по ночному лесу было опасно, и я решил заночевать здесь, у источника. Развёл костёр — не столько для тепла, сколько для того, чтобы отгонять темноту. В темноте мысли становятся хуже. Они расползаются, как муравьи, и лезут в такие щели, куда днём не заглянешь.

А наутро я нашёл Пятницу.

Он сидел на берегу, в бухте, которую я называл Бухтой Отчаяния (это было первое место, куда меня выбросило море). Он сидел и смотрел на воду. Рядом лежал длинный шест — что-то вроде мачты. И ещё — вот это поразило меня больше всего — рядом лежала груда пальмовых листьев, аккуратно сложенных, перевязанных лианами.

Он строил плот.

Я стоял и смотрел на него, а он — на море. И в этом взгляде было то, что я отлично знал. Я видел это в зеркале ручья каждое утро первые десять лет. Тоска по дому. По людям. По тому месту, откуда ты родом.

Он обернулся. Увидел меня. И — клянусь Богом — на его лице промелькнуло чувство, которого я не ожидал: стыд.

— Хозяин, — сказал он. — Пятница не уходить. Пятница только... смотреть.

Я ничего не ответил. Я сел рядом с ним на тёплый песок, и мы молчали, двое мужчин на краю земли, глядя, как солнце поднимается из воды. Лёгкий бриз шевелил листья пальм. Где-то кричала цапля. Мир был огромен и безразличен к нашим бедам, и в этом безразличии была своя странная доброта.

Потом я спросил:

— Далеко ли до твоей земли?

Он показал на юго-запад.

— Два дня. Может, три. Если ветер добрый.

Два дня. Или три. Двадцать девять лет — и два дня. Расстояние, которое нельзя измерить милями.

Я молчал долго. Думал ли я о том, чтобы запретить ему? Был ли я так мелок? Возможно. На одно мгновение — возможно. Но мгновение прошло, и осталось другое: понимание. Простое, как хлеб. Он не раб. Он никогда не был рабом, хотя я и называл его слугой. Он был человеком, оказавшимся далеко от дома. Как и я.

Я встал. Подошёл к груде листьев. Потрогал — вязка была рыхлая, неумелая. Плот развалится на первой волне.

— Так нельзя, — сказал я. — Нужно крепче. Дай-ка покажу.

Он смотрел на меня. В глазах его блестело что-то — не слёзы, нет, Пятница никогда не плакал, — но что-то такое, чему я не знаю названия ни на одном из языков, которыми владею.

Я помог ему вязать листья. Мы работали молча до полудня, и работа спорилась, и мушкет лежал в стороне, забытый, и козы где-то вдалеке блеяли о своём.

Рапс цвёл. Жёлтые поля — тупо, бессмысленно красивые, как будто ничего не случилось, как будто конца света вообще не было. Я стоял на обочине, и дороги не было — трещины в асфальте, лопухи, ржавый остов какого-то автобуса валялся в канаве.

Одиннадцать месяцев. Без электричества, без горячей воды, без новостей. Надежда исчезла ещё раньше.

Они пришли в августе. Не с неба — из земли. Первые коконы нашли в лондонском метро, между Бейкер-стрит и Бонд-стрит, и было бы смешно, если бы из них не полезло вот это.

Пауки.

Хотя пауки — назовите лужей океан, и получится примерно то же самое. Земные пауки: восемь ног. Эти твари имели девять. Нечётное число; биологи, пока дышали, головы ломали над этим вопросом. Девятая конечность — спереди, толще остальных, покрыта хитиновыми зубцами, как рапа от старого файла. Ею они вскрывали черепа, двери, крыши автомобилей — без особого различия. Три мозга, соединённые нервными стволами; работали параллельно: один двигал, второй охотился, третий — про него мы узнали позже всех — отвечал за яйца. За размножение.

Описывать, как они откладывают яйца в людей? Нет. Не потому что жалко читателя. Просто ещё сейчас выворачивает.

Дни пять-шесть человек оставался в сознании. Ходил, говорил, даже ел — только еда уходила не ему. Потом... Ладно. Не буду.

* * *

Дэвид Карлайл. Мне тридцать семь лет, а по рукам — намного больше. Чёрные, потрескавшиеся, с грязью под обломанными ногтями. Мылом я их видел в марте. Сейчас июль. Ручей, если повезёт.

Пишу огрызком карандаша в блокноте, найденном в разграбленном супермаркете. Половина страниц вырвана — использовали на растопку. Оставшиеся я исписываю мелко, экономлю место. Зачем? А почему Уэллс писал. Кто-то же должен.

Первое нашествие — марсианское — убили микробы. Мельчайшее сразило величайшее. Красиво, да? Мы выдохнули, восстановились, забыли.

С этими микробы не работают. Земная флора им как слону горчица.

* * *

Вчера нашёл собаку.

Спаниель, рыжий, тощий так, что просвечивает, лежал под перевёрнутой тачкой. Дышал ещё. Хвост дёрнулся, когда я подошёл — один раз, вяло, словно в нём остались последние силы. Рёбра наружу. Шерсть свалялась. Левое ухо разодрано.

Присел рядом. Достал из рюкзака банку тушёнки — предпоследнюю. Открыл ножом; пальцы скользнули, порезался. Кровь упала на жесть, смешалась с жиром. Пёс поднял голову, ноздри затрепетали.

Ешь.

Он ел.

Зачем мне собака? У меня еды на три дня. Воды — на два. Я иду в Бристоль, потому что месяц назад (или полтора — кто считал) у костра говорили: там люди, там стены, там порядок. Скорее всего врали. Люди у костров врут почти всегда — не из злости, просто потому что правда невыносима.

Но пёс смотрел в глаза, и там было только вот это — мокрое, безусловное, без стратегии и расчёта. И я подумал: если я оставлю его здесь, то зачем мне идти в Бристоль? Зачем куда-то идти вообще?

Назову тебя Уэллс. В честь того человека, который всё это предсказал. Ну, почти.

Уэллс вильнул хвостом. Дважды.

* * *

Третий день мы шли через поля. Жёлтое кругом — ядовито-яркое, весёлое, невозможное в этом мире. Запах медовый, одуряющий, густой; под ним, если прислушаться — ещё какой-то запах. Сладковатый. Не рапс.

Сирень.

Одичавшая изгородь тянулась вдоль разрушенного забора какой-то усадьбы. Кусты разрослись, вывалились на дорогу, перекрыли проход. Гроздья висели низко, крупные, лиловые, задевали лицо, когда я продирался сквозь них; запах стоял таким плотным, что хотелось отодвинуть его руками, как занавеску.

Уэллс зарычал.

Утробно. На то, что за сиренью.

Я замер, раздвинул ветки.

Деревья. Старые вязы, четыре штуки в ряд, и на каждом они висели вниз головой. Спали. По четыре ноги с каждой стороны; девятая — передняя, с зубцами — свободно болталась, как маятник. Тела матово-серые, размером с телёнка. Штук двенадцать. Может, пятнадцать — я не считал.

Отступил на шаг. Ветка хрустнула.

Одна из тварей дёрнула конечностью, но не проснулась. Дневные охотники — рассвет до полудня, спят с трёх до темноты; ночью медленнее, но тоже опасны. Это знали все, кто ещё дышал.

Нам надо пройти мимо. Других путей нет — слева болото, справа разрушенный мост. Только здесь, через сиреневую аллею, под этими вязами, мимо спящих кошмаров.

Уэллс смотрел на меня. Я на него.

Тихо, — одними губами.

Мы пошли.

Каждый шаг как операция. Нога вниз, проверить ветки, перенести вес, нога вверх, повторить. Уэллс двигался рядом без звука — умный пёс, гениальный пёс; сирень лезла в лицо, я отводил ветки медленно, как сапёр провода, и мы переступали через жёлтые цветы, через траву, через запах, который стоял здесь тысячу лет.

Двадцать метров. Пятнадцать. Десять.

И тут я увидел руку.

Человеческую. Оторванную по локоть. Лежала в траве, в стороне от тропы; пальцы скрючены, на безымянном — обручальное кольцо. Мужская рука. Свежая — день, два максимум. Клетчатая рубашка, закатанная до предплечья; кто-то работал в поле или просто жил, а потом девятая конечность с хитиновыми зубцами.

Меня не вид замутил. Видел я и похуже. Кольцо замутило. От нормальности этого кольца. Кто-то стоял в загсе, надевал, обещал.

Уэллс обнюхал руку, отпрянул, чихнул.

Одна из тварей на дереве открыла глаза.

Все восемь глаз — четыре больших, четыре малых, полукругом расположенных — устремились на нас. Чёрные, без зрачков, без белков, как капли смолы. Тварь не двигалась. Смотрела.

Я не дышал. Уэллс не дышал. Мир не дышал.

Пять секунд. Десять. Двадцать.

Глаза закрылись.

Мы дошли до конца аллеи за минуту. Может, за час. Время в такие моменты дело дискуссионное.

* * *

Вечером, в овраге за два километра, развёл костёр — сухие ветки, ни дыма, ни запаха — и сидел, глядя на угли. Уэллс грел бок о колено.

В рюкзаке лежала граната. РГД-5, настоящая, с чекой, в промасленной тряпке. Нашёл её в разгромленном лендровере у Рединга три недели назад. Там же был автомат без патронов — кусок металла, бесполезный. А граната одна. Одна-единственная.

Ношу её и каждый день решаю: для них или для себя. Швырнуть в гнездо или в свой череп, если дело дрянь, если девятая конечность потянется ко мне? Не знаю. Не знаю до сих пор. Может, узнаю, когда наступит момент; а может, он уже наступил — вчера под вязами — и я его проспал.

Уэллс заскулил во сне. Лапы дёрнулись. Бежал куда-то в собачьем сне, ловил что-то — мяч, белку, может, те времена, когда собакам не нужно было выживать.

Погладил его грязной рукой по свалявшейся шерсти. Грязные пальцы на грязной шкуре — вот тебе и весь тактильный контакт нового мира.

Завтра Бристоль. Или то, что от него осталось.

* * *

Наутро ветер переменился, и запах сирени долетел даже сюда — два километра, рапс, овраг. Густой, наглый, почти оскорбительный. Природе плевать на пауков. Рапс цвёл. Сирень пахла. Трава лезла сквозь асфальт. Мир умирал и расцветал одновременно — ему было равно, кто по нему ползает, на двух ногах или на девяти.

Встал, размял спину — хрустнуло в трёх местах, а мне тридцать семь, не семьдесят — скормил Уэллсу половину тушёнки. Вторую съел сам, прямо из банки, грязными пальцами. Металл и соль. Роскошь.

Вышли на дорогу. На то, что ею было когда-то.

Через час дым над горизонтом. Не пожар — тонкий, контролируемый, из трубы. Люди. Печь. Кто-то готовит, дышит.

Или ловушка. Слышал, что выжившие приманивают дымом, потом отбирают рюкзаки. Всё как у тварей: охота, территория, выживание. Три мозга не нужны. Один достаточно, да и тот на четверть.

Но Уэллс тянул верёвку — палаточная верёвка, привязанная к ремешку вместо ошейника — тянул вперёд, к дыму, и хвост его шёл маятником, как давеча девятая конечность паука; только маятник Уэллса означал радость, а тот маятник смерть.

Пощупал гранату в рюкзаке. Чеку проверил. Лямки поправил.

Ладно. Пойдём. Посмотрим, кто там живой.

Мы пошли к дыму через рапсовое поле; жёлтое смыкалось за нами, как вода. Пахло мёдом, сиренью, концом света.

И немытыми руками. Но к этому запаху я давно привык.