Лента контента

Из документов Королевского инженерного корпуса.
Рапорт капитана Эдварда Дж. Уоррена, командира третьей сапёрной роты, приписанной к Особой комиссии по изучению марсианских объектов.
Дата: 14 ноября 189_ года.
Место: котлован десятого цилиндра, Примроуз-Хилл, Лондон.

***

Трусом я себя не считаю. Двенадцать лет на службе Её Величества, Судан, малярийные болота Бирмы — и ни разу, клянусь честью, ни единого разу мне не хотелось бросить всё и бежать. До сегодняшнего утра.

Комиссия прибыла в Лондон 8 ноября. Шесть офицеров, сорок нижних чинов, два фургона с оборудованием и — зачем-то — профессор из Кембриджа, маленький человечек с красными от недосыпа глазами и привычкой бормотать формулы в усы. Фамилия его была Тэтчер, и он, как выяснилось позже, оказался единственным из нас, кто сохранил способность мыслить, когда мыслить стало невозможно.

Задача: расчистить и каталогизировать содержимое десятого — последнего — цилиндра. Те, первые девять, к тому моменту уже были обследованы. Ничего особенного; ну, «особенного» — слово неудачное. Мёртвые марсиане, разложившиеся механизмы, чёрная жижа на дне. Жижа воняла так, что трое рядовых из второй роты потеряли сознание. Но — ничего неожиданного. Мёртвое было мёртвым.

Десятый цилиндр упал на Примроуз-Хилл. Известный факт. Но вот что менее известно: он ушёл в землю глубже остальных. Значительно глубже. Девять цилиндров создали воронки глубиной от двадцати до тридцати футов. Десятый — мы промерили лотом — ушёл на семьдесят два.

Семьдесят два фута.

Профессор Тэтчер назвал это «аномалией грунта». Я назвал это дурным знаком. Но рапорт не место для суеверий, и я этого не записал. Записываю сейчас.

Работы начали 10-го. Копали осторожно — как археологи, а не сапёры. Профессор настоял. Каждый слой грунта — просеять, каждый обломок — пронумеровать. На глубине сорока футов нашли обычное: обшивку цилиндра, куски того серебристого металла, из которого марсиане строили свои машины. Мёртвая красная трава. (К тому времени вся красная трава в Лондоне уже погибла, но здесь, в глубине, она сохранилась — бурая, ломкая, как старые водоросли, и от неё шёл запах. Не гнилостный. Сладковатый, как забродивший мёд. Хуже гнилостного.)

На пятьдесят третьем футе — первый марсианин. Мёртвый. Как и все. Бактерии сделали своё дело; тело представляло собой... Впрочем, описание не для слабонервных. Скажу одно: профессор Тэтчер зарисовал останки в блокнот, не моргнув. Уважаю.

На шестидесятом футе — второй. Тоже мёртвый.

На шестьдесят восьмом мы нашли третьего. И вот тут всё пошло не так.

Не сразу. Рядовой Кокс — молодой парень, фермерский сын из Дорсета, руки как лопаты — наткнулся лопатой на что-то металлическое. Крупное. Мы расчистили: основание боевого треножника. Не собранного — в транспортном, так сказать, состоянии. Сложенное, упакованное. Это нас не удивило: в каждом цилиндре было по нескольку машин в разобранном виде.

Удивило другое. Металл был тёплым.

Ноябрь. Котлован. Семьдесят футов под землёй. Температура воздуха — градусов пять по Цельсию, не больше. А металл — тёплый. Не горячий, нет; но отчётливо, ощутимо теплее окружающего грунта. Я приложил руку и отдёрнул — не от жара, от неожиданности.

— Геотермальный эффект, — сказал Тэтчер, не поднимая глаз от блокнота.

Может быть. Может быть.

Третий марсианин лежал рядом с механизмом. Или — в нём. Трудно было разобрать, где кончалось тело и начиналась машина. (Позже, в официальном отчёте комиссии, это будет описано как «симбиотическая конфигурация»; я же скажу проще — он был в неё вросший. Или она в него. Как угодно.) Тело было в том же состоянии разложения, что и остальные, — серо-бурая масса, от которой несло сладкой тухлятиной.

Но.

Одно из щупалец — нижнее, левое — было другого цвета. Темнее. И когда Кокс ткнул в него палкой (я запретил прикасаться руками), оно шевельнулось.

Рефлекс, — скажете вы. Посмертный спазм. Газы разложения. Я и сам так подумал. Хотел так думать.

— Назад, — сказал я ребятам. Спокойно. Не повышая голоса. — Все наверх.

Они послушались. Все, кроме Тэтчера.

Профессор стоял над телом — над тем, что было телом — и смотрел. Не на щупальце. На центральную массу. На то место, которое у марсиан (мы узнали это позже, из вскрытий) выполняло функцию мозга.

— Капитан, — сказал он. Голос абсолютно ровный. — Подойдите.

Я подошёл. И увидел.

Пульсация. Слабая, едва заметная, но — пульсация. Ритмичная. Раз в четыре секунды — или в пять; я не мог быть точен, потому что собственное сердце колотилось так, что заглушало всё.

— Это невозможно, — сказал я.

— Очевидно, возможно, — ответил Тэтчер. И добавил тише: — Либо мы неправильно понимаем, что такое смерть. Либо — что такое жизнь.

Мы простояли там восемь минут. Я засёк по часам — у меня тряслись руки, но засёк. За восемь минут пульсация не прекратилась и не усилилась. Просто — была. Равномерная, как метроном.

Потом я приказал эвакуацию. Котлован оцепили. Я отправил срочную депешу в штаб комиссии. Через три часа прибыл генерал-майор Хопкинс с ещё двумя ротами и артиллерийской батареей. Артиллерией — против одного полудохлого марсианина в яме. Я бы рассмеялся, если бы мог.

Ночью — выставили караул. Я не спал. Стоял на краю котлована и смотрел вниз, в темноту. Фонари мы спустили: три керосиновых лампы на верёвках. В их свете дно ямы выглядело как... нет, не подберу сравнения. Как дно ямы, в которой лежит нечто, чему не положено быть живым.

Тэтчер тоже не спал. Сидел на складном стуле, кутался в шинель (я дал свою, у него не было) и что-то писал. Формулы, наверное. Или завещание. Я не спрашивал.

— Если оно выживет, — сказал он в какой-то момент, ни к кому не обращаясь, — если эта конкретная особь переживёт бактериальное заражение... значит, адаптация возможна. Значит, в следующий раз они будут готовы.

Я промолчал. Он был прав. Я знал, что он прав. И генерал Хопкинс, видимо, тоже знал — потому что к утру орудия были наведены на котлован.

К рассвету пульсация прекратилась.

Тэтчер спустился первым — один, запретив кому-либо следовать. Провёл внизу одиннадцать минут. Поднялся. Лицо серое, губы в одну линию.

— Мёртв, — сказал он. — Окончательно.

И добавил, уже тише, уже не для рапорта:

— Но знаете что, капитан? Оно пыталось. Три месяца — в земле, без питания, в чужой атмосфере, заражённое нашими бактериями — оно пыталось выжить. Три месяца.

Мы молча стояли у края. Солнце поднималось над Лондоном — над тем, что от Лондона осталось. Где-то кричала ворона. Обычная ворона, обычное утро. Ноябрьский туман полз по траве. Всё выглядело так мирно, так по-английски, что хотелось выть.

Рапорт закончен. Рекомендую: засыпать котлован. Полностью. Залить бетоном, если возможно. И — поставить караул. Не на месяц. Не на год.

Навсегда.

Капитан Э. Дж. Уоррен
14 ноября 189_ года

P.S. Этот рапорт был засекречен решением комиссии от 22 ноября. Официальный отчёт содержит лишь упоминание о «десятом цилиндре с типичным содержимым». Я записал правду здесь. Не знаю, прочтёт ли кто-нибудь. Надеюсь — да. Надеюсь — нет.

Эту главу я вычеркнул из рукописи дважды. Первый раз — потому что не мог дописать. Второй — потому что дописал.

Седьмой день вторжения. Среда. Или четверг — к тому моменту дни недели потеряли всякий смысл, как теряет смысл расписание поездов, когда рельсы оплавлены тепловым лучом. Я находился где-то между Мортлейком и Кью, в подвале дома, от которого остались три стены и половина крыши. Половина — это я щедро. Треть, может быть.

Со мной была женщина. Имени я не запомнил — или она не назвала. Одно из двух. Она прижимала к себе свёрток из серого одеяла, и свёрток иногда шевелился, а иногда нет, и каждый раз, когда он замирал, женщина подносила ухо к самому его краю и слушала. Потом выпрямлялась. Молчала. Я не спрашивал.

Чёрный дым.

О нём я писал, и немало, но одно дело — описывать его свойства с дистанции нескольких месяцев, сидя за столом, в кабинете, где пахнет табаком и перо царапает бумагу; и совсем другое — лежать на полу, вжавшись лицом в кирпичную крошку, и чувствовать, как он подбирается. Не запах. У чёрного дыма нет запаха в привычном понимании. Есть — вкус, что ли. Металлический, как если лизнуть монету. Нет, не так. Как если вам в горло насыпали мелкой стальной стружки, и вы пытаетесь дышать через неё. Вот так.

Женщина сидела тихо. Ребёнок (я думал — ребёнок) тоже.

Время тянулось, как расплавленная смола. Я считал удары сердца. Досчитал до двухсот тридцати семи, сбился, начал заново. За стеной — той, что ещё стояла, — раздавался мерный гул: тяжёлый, ритмичный, от которого вибрировал пол. Марсианская боевая машина. Я знал этот звук. Шаг — пауза. Шаг — пауза. Шаг — и вдруг остановка.

Тишина.

Самое страшное на войне — не взрывы. Не огонь. Тишина. Потому что взрыв — это уже свершившееся; ты жив, раз слышишь. А тишина — это ожидание. Пустой бланк, который может быть заполнен чем угодно.

Машина стояла. Я это чувствовал — по тому, как дрожала земля, мелко и непрерывно, словно гигантский механизм работал на холостом ходу. Потом — металлический скрежет. Щупальце? Мне представлялось, что одно из тех гибких стальных щупалец, какими марсиане подбирали людей (подбирали — именно так, как подбирают с земли мусор), сейчас скользит вдоль стены. Ищет. Я прижал ладонь ко рту. Не из страха закричать — нет. Из страха дышать.

Женщина смотрела на меня. Глаза — два тёмных пятна на сером лице. Она покачала головой. Медленно, еле заметно. Не «нет» — а «не двигайся». Я понял.

Прошла минута. Или час.

Потом — шаг. Ещё один. Машина двинулась дальше. Гул стал отдаляться. Я выдохнул — и обнаружил, что лежу в луже собственного пота. Рубашка промокла насквозь, прилипла к спине. Июль, подвал, жара, и надо мной — три этажа битого кирпича, прогретого солнцем. Печь. Самая настоящая печь.

— Воды нет, — сказала женщина. Первые слова за несколько часов. Голос — ровный, деловой, как будто она обсуждала покупки в лавке. — Последнюю я отдала ему.

Ему — это свёртку.

— Я попробую найти, — сказал я.

Она посмотрела на меня так, как смотрят на идиота, который предлагает починить паровую машину молитвой. Но ничего не сказала.

Я выбрался через пролом в восточной стене. Снаружи — красное. Марсианская трава (я тогда ещё не знал, что она называется красной травой; я называл её «дрянью» — коротко и точно) уже оплела всё: столбы, ограды, опрокинутую повозку. Росла быстро. Невозможно быстро. Утром, когда мы прятались, улица была просто разбита; теперь она выглядела так, будто по ней прошла не война, а сумасшедший садовник с семенами из ада.

Я двигался короткими перебежками — от стены к стене, от укрытия к укрытию. Паника первых дней прошла; осталась тупая, вязкая осторожность. Не храбрость. Нет. Скорее — привычка. Человек привыкает ко всему. Даже к концу света. Это, пожалуй, самое отвратительное наше свойство.

Воду я нашёл. В разбитой кухне через два дома — кран, из которого ещё текла тонкая струйка. Лондонский водопровод агонизировал, но ещё не умер. Я набрал воду в найденный котелок (помятый, с отломанной ручкой — но мне было всё равно) и потащил обратно.

По дороге я увидел человека.

Он лежал поперёк тротуара. Лицом вниз. Одежда цела, видимых ран нет — чёрный дым, очевидно. Я хотел пройти мимо. Потом остановился. Нагнулся. Зачем? Не знаю. Может, проверить пульс. Может — просто убедиться. В чём? Что он мёртв? Что я — нет?

Карманы. Я обыскал его карманы. Не горжусь этим. Но мораль — странная штука; она хорошо работает в гостиных, при свечах и в обществе; а в подвале среди руин, когда хочется пить и жить, она — как зонтик в ураган. Вежливый аксессуар, не более.

Нашёл: перочинный нож (хороший, шеффилдской стали), спички в жестяной коробочке, три шиллинга и письмо. Письмо было адресовано некоему мистеру Уолтеру Прайсу — адрес в Ричмонде. Я не стал читать. (Спустя месяцы, разбирая заметки, я нашёл это письмо и прочёл. Обычное письмо. Жена писала мужу о ценах на уголь. Дата — четвёртого числа. За два дня до первого цилиндра.)

Вернулся. Женщина пила жадно, запрокинув голову. Потом поднесла котелок к свёртку. Долго — мучительно долго — поила из ладони. Я отвернулся.

— Он не умрёт, — сказала она. Не мне. Себе.

Ночью — если это можно назвать ночью, когда зарево пожаров освещает небо не хуже полной луны — я лежал без сна и слушал Лондон. Город умирал. Не тихо, нет — с хрипом, с треском обваливающихся перекрытий, с далёким воем, который мог быть ветром в руинах, а мог быть и не ветром. Иногда — зелёная вспышка на горизонте. Тепловой луч. Иногда — глухие удары, будто великан бьёт кулаком в землю.

Женщина спала. Или делала вид.

Я думал о жене. Потом — о марсианах. Потом — ни о чём. Просто лежал и существовал. Есть что-то утешительное в самом факте существования, когда всё вокруг указывает на то, что существовать ты не должен. Мелкое, может быть, утешение. Мелочное. Но у меня не было другого.

На рассвете женщина ушла. Я проснулся — а её нет. И свёртка нет. И котелка — тоже. Остался только след в пыли на полу: она сидела, привалившись к стене, и пыль запомнила её форму. Человеческий контур в кирпичной крошке. Через час его засыпало новой пылью. Через два — его не было.

Вот, собственно, и всё.

Я вычеркнул эту главу, потому что она ничего не добавляет к рассказу о вторжении. Ни стратегически важных наблюдений, ни описаний марсианской техники, ни драматических столкновений. Женщина в подвале, мёртвый человек на тротуаре, ржавая вода из крана. Что тут рассказывать?

А вычеркнул второй раз — потому что именно это и нужно рассказывать.

Рапс цвёл. Жёлтые поля — тупо, бессмысленно красивые, как будто ничего не случилось, как будто конца света вообще не было. Я стоял на обочине, и дороги не было — трещины в асфальте, лопухи, ржавый остов какого-то автобуса валялся в канаве.

Одиннадцать месяцев. Без электричества, без горячей воды, без новостей. Надежда исчезла ещё раньше.

Они пришли в августе. Не с неба — из земли. Первые коконы нашли в лондонском метро, между Бейкер-стрит и Бонд-стрит, и было бы смешно, если бы из них не полезло вот это.

Пауки.

Хотя пауки — назовите лужей океан, и получится примерно то же самое. Земные пауки: восемь ног. Эти твари имели девять. Нечётное число; биологи, пока дышали, головы ломали над этим вопросом. Девятая конечность — спереди, толще остальных, покрыта хитиновыми зубцами, как рапа от старого файла. Ею они вскрывали черепа, двери, крыши автомобилей — без особого различия. Три мозга, соединённые нервными стволами; работали параллельно: один двигал, второй охотился, третий — про него мы узнали позже всех — отвечал за яйца. За размножение.

Описывать, как они откладывают яйца в людей? Нет. Не потому что жалко читателя. Просто ещё сейчас выворачивает.

Дни пять-шесть человек оставался в сознании. Ходил, говорил, даже ел — только еда уходила не ему. Потом... Ладно. Не буду.

* * *

Дэвид Карлайл. Мне тридцать семь лет, а по рукам — намного больше. Чёрные, потрескавшиеся, с грязью под обломанными ногтями. Мылом я их видел в марте. Сейчас июль. Ручей, если повезёт.

Пишу огрызком карандаша в блокноте, найденном в разграбленном супермаркете. Половина страниц вырвана — использовали на растопку. Оставшиеся я исписываю мелко, экономлю место. Зачем? А почему Уэллс писал. Кто-то же должен.

Первое нашествие — марсианское — убили микробы. Мельчайшее сразило величайшее. Красиво, да? Мы выдохнули, восстановились, забыли.

С этими микробы не работают. Земная флора им как слону горчица.

* * *

Вчера нашёл собаку.

Спаниель, рыжий, тощий так, что просвечивает, лежал под перевёрнутой тачкой. Дышал ещё. Хвост дёрнулся, когда я подошёл — один раз, вяло, словно в нём остались последние силы. Рёбра наружу. Шерсть свалялась. Левое ухо разодрано.

Присел рядом. Достал из рюкзака банку тушёнки — предпоследнюю. Открыл ножом; пальцы скользнули, порезался. Кровь упала на жесть, смешалась с жиром. Пёс поднял голову, ноздри затрепетали.

Ешь.

Он ел.

Зачем мне собака? У меня еды на три дня. Воды — на два. Я иду в Бристоль, потому что месяц назад (или полтора — кто считал) у костра говорили: там люди, там стены, там порядок. Скорее всего врали. Люди у костров врут почти всегда — не из злости, просто потому что правда невыносима.

Но пёс смотрел в глаза, и там было только вот это — мокрое, безусловное, без стратегии и расчёта. И я подумал: если я оставлю его здесь, то зачем мне идти в Бристоль? Зачем куда-то идти вообще?

Назову тебя Уэллс. В честь того человека, который всё это предсказал. Ну, почти.

Уэллс вильнул хвостом. Дважды.

* * *

Третий день мы шли через поля. Жёлтое кругом — ядовито-яркое, весёлое, невозможное в этом мире. Запах медовый, одуряющий, густой; под ним, если прислушаться — ещё какой-то запах. Сладковатый. Не рапс.

Сирень.

Одичавшая изгородь тянулась вдоль разрушенного забора какой-то усадьбы. Кусты разрослись, вывалились на дорогу, перекрыли проход. Гроздья висели низко, крупные, лиловые, задевали лицо, когда я продирался сквозь них; запах стоял таким плотным, что хотелось отодвинуть его руками, как занавеску.

Уэллс зарычал.

Утробно. На то, что за сиренью.

Я замер, раздвинул ветки.

Деревья. Старые вязы, четыре штуки в ряд, и на каждом они висели вниз головой. Спали. По четыре ноги с каждой стороны; девятая — передняя, с зубцами — свободно болталась, как маятник. Тела матово-серые, размером с телёнка. Штук двенадцать. Может, пятнадцать — я не считал.

Отступил на шаг. Ветка хрустнула.

Одна из тварей дёрнула конечностью, но не проснулась. Дневные охотники — рассвет до полудня, спят с трёх до темноты; ночью медленнее, но тоже опасны. Это знали все, кто ещё дышал.

Нам надо пройти мимо. Других путей нет — слева болото, справа разрушенный мост. Только здесь, через сиреневую аллею, под этими вязами, мимо спящих кошмаров.

Уэллс смотрел на меня. Я на него.

Тихо, — одними губами.

Мы пошли.

Каждый шаг как операция. Нога вниз, проверить ветки, перенести вес, нога вверх, повторить. Уэллс двигался рядом без звука — умный пёс, гениальный пёс; сирень лезла в лицо, я отводил ветки медленно, как сапёр провода, и мы переступали через жёлтые цветы, через траву, через запах, который стоял здесь тысячу лет.

Двадцать метров. Пятнадцать. Десять.

И тут я увидел руку.

Человеческую. Оторванную по локоть. Лежала в траве, в стороне от тропы; пальцы скрючены, на безымянном — обручальное кольцо. Мужская рука. Свежая — день, два максимум. Клетчатая рубашка, закатанная до предплечья; кто-то работал в поле или просто жил, а потом девятая конечность с хитиновыми зубцами.

Меня не вид замутил. Видел я и похуже. Кольцо замутило. От нормальности этого кольца. Кто-то стоял в загсе, надевал, обещал.

Уэллс обнюхал руку, отпрянул, чихнул.

Одна из тварей на дереве открыла глаза.

Все восемь глаз — четыре больших, четыре малых, полукругом расположенных — устремились на нас. Чёрные, без зрачков, без белков, как капли смолы. Тварь не двигалась. Смотрела.

Я не дышал. Уэллс не дышал. Мир не дышал.

Пять секунд. Десять. Двадцать.

Глаза закрылись.

Мы дошли до конца аллеи за минуту. Может, за час. Время в такие моменты дело дискуссионное.

* * *

Вечером, в овраге за два километра, развёл костёр — сухие ветки, ни дыма, ни запаха — и сидел, глядя на угли. Уэллс грел бок о колено.

В рюкзаке лежала граната. РГД-5, настоящая, с чекой, в промасленной тряпке. Нашёл её в разгромленном лендровере у Рединга три недели назад. Там же был автомат без патронов — кусок металла, бесполезный. А граната одна. Одна-единственная.

Ношу её и каждый день решаю: для них или для себя. Швырнуть в гнездо или в свой череп, если дело дрянь, если девятая конечность потянется ко мне? Не знаю. Не знаю до сих пор. Может, узнаю, когда наступит момент; а может, он уже наступил — вчера под вязами — и я его проспал.

Уэллс заскулил во сне. Лапы дёрнулись. Бежал куда-то в собачьем сне, ловил что-то — мяч, белку, может, те времена, когда собакам не нужно было выживать.

Погладил его грязной рукой по свалявшейся шерсти. Грязные пальцы на грязной шкуре — вот тебе и весь тактильный контакт нового мира.

Завтра Бристоль. Или то, что от него осталось.

* * *

Наутро ветер переменился, и запах сирени долетел даже сюда — два километра, рапс, овраг. Густой, наглый, почти оскорбительный. Природе плевать на пауков. Рапс цвёл. Сирень пахла. Трава лезла сквозь асфальт. Мир умирал и расцветал одновременно — ему было равно, кто по нему ползает, на двух ногах или на девяти.

Встал, размял спину — хрустнуло в трёх местах, а мне тридцать семь, не семьдесят — скормил Уэллсу половину тушёнки. Вторую съел сам, прямо из банки, грязными пальцами. Металл и соль. Роскошь.

Вышли на дорогу. На то, что ею было когда-то.

Через час дым над горизонтом. Не пожар — тонкий, контролируемый, из трубы. Люди. Печь. Кто-то готовит, дышит.

Или ловушка. Слышал, что выжившие приманивают дымом, потом отбирают рюкзаки. Всё как у тварей: охота, территория, выживание. Три мозга не нужны. Один достаточно, да и тот на четверть.

Но Уэллс тянул верёвку — палаточная верёвка, привязанная к ремешку вместо ошейника — тянул вперёд, к дыму, и хвост его шёл маятником, как давеча девятая конечность паука; только маятник Уэллса означал радость, а тот маятник смерть.

Пощупал гранату в рюкзаке. Чеку проверил. Лямки поправил.

Ладно. Пойдём. Посмотрим, кто там живой.

Мы пошли к дыму через рапсовое поле; жёлтое смыкалось за нами, как вода. Пахло мёдом, сиренью, концом света.

И немытыми руками. Но к этому запаху я давно привык.