Десятый цилиндр: засекреченный рапорт капитана Уоррена

Из документов Королевского инженерного корпуса.
Рапорт капитана Эдварда Дж. Уоррена, командира третьей сапёрной роты, приписанной к Особой комиссии по изучению марсианских объектов.
Дата: 14 ноября 189_ года.
Место: котлован десятого цилиндра, Примроуз-Хилл, Лондон.

***

Трусом я себя не считаю. Двенадцать лет на службе Её Величества, Судан, малярийные болота Бирмы — и ни разу, клянусь честью, ни единого разу мне не хотелось бросить всё и бежать. До сегодняшнего утра.

Комиссия прибыла в Лондон 8 ноября. Шесть офицеров, сорок нижних чинов, два фургона с оборудованием и — зачем-то — профессор из Кембриджа, маленький человечек с красными от недосыпа глазами и привычкой бормотать формулы в усы. Фамилия его была Тэтчер, и он, как выяснилось позже, оказался единственным из нас, кто сохранил способность мыслить, когда мыслить стало невозможно.

Задача: расчистить и каталогизировать содержимое десятого — последнего — цилиндра. Те, первые девять, к тому моменту уже были обследованы. Ничего особенного; ну, «особенного» — слово неудачное. Мёртвые марсиане, разложившиеся механизмы, чёрная жижа на дне. Жижа воняла так, что трое рядовых из второй роты потеряли сознание. Но — ничего неожиданного. Мёртвое было мёртвым.

Десятый цилиндр упал на Примроуз-Хилл. Известный факт. Но вот что менее известно: он ушёл в землю глубже остальных. Значительно глубже. Девять цилиндров создали воронки глубиной от двадцати до тридцати футов. Десятый — мы промерили лотом — ушёл на семьдесят два.

Семьдесят два фута.

Профессор Тэтчер назвал это «аномалией грунта». Я назвал это дурным знаком. Но рапорт не место для суеверий, и я этого не записал. Записываю сейчас.

Работы начали 10-го. Копали осторожно — как археологи, а не сапёры. Профессор настоял. Каждый слой грунта — просеять, каждый обломок — пронумеровать. На глубине сорока футов нашли обычное: обшивку цилиндра, куски того серебристого металла, из которого марсиане строили свои машины. Мёртвая красная трава. (К тому времени вся красная трава в Лондоне уже погибла, но здесь, в глубине, она сохранилась — бурая, ломкая, как старые водоросли, и от неё шёл запах. Не гнилостный. Сладковатый, как забродивший мёд. Хуже гнилостного.)

На пятьдесят третьем футе — первый марсианин. Мёртвый. Как и все. Бактерии сделали своё дело; тело представляло собой... Впрочем, описание не для слабонервных. Скажу одно: профессор Тэтчер зарисовал останки в блокнот, не моргнув. Уважаю.

На шестидесятом футе — второй. Тоже мёртвый.

На шестьдесят восьмом мы нашли третьего. И вот тут всё пошло не так.

Не сразу. Рядовой Кокс — молодой парень, фермерский сын из Дорсета, руки как лопаты — наткнулся лопатой на что-то металлическое. Крупное. Мы расчистили: основание боевого треножника. Не собранного — в транспортном, так сказать, состоянии. Сложенное, упакованное. Это нас не удивило: в каждом цилиндре было по нескольку машин в разобранном виде.

Удивило другое. Металл был тёплым.

Ноябрь. Котлован. Семьдесят футов под землёй. Температура воздуха — градусов пять по Цельсию, не больше. А металл — тёплый. Не горячий, нет; но отчётливо, ощутимо теплее окружающего грунта. Я приложил руку и отдёрнул — не от жара, от неожиданности.

— Геотермальный эффект, — сказал Тэтчер, не поднимая глаз от блокнота.

Может быть. Может быть.

Третий марсианин лежал рядом с механизмом. Или — в нём. Трудно было разобрать, где кончалось тело и начиналась машина. (Позже, в официальном отчёте комиссии, это будет описано как «симбиотическая конфигурация»; я же скажу проще — он был в неё вросший. Или она в него. Как угодно.) Тело было в том же состоянии разложения, что и остальные, — серо-бурая масса, от которой несло сладкой тухлятиной.

Но.

Одно из щупалец — нижнее, левое — было другого цвета. Темнее. И когда Кокс ткнул в него палкой (я запретил прикасаться руками), оно шевельнулось.

Рефлекс, — скажете вы. Посмертный спазм. Газы разложения. Я и сам так подумал. Хотел так думать.

— Назад, — сказал я ребятам. Спокойно. Не повышая голоса. — Все наверх.

Они послушались. Все, кроме Тэтчера.

Профессор стоял над телом — над тем, что было телом — и смотрел. Не на щупальце. На центральную массу. На то место, которое у марсиан (мы узнали это позже, из вскрытий) выполняло функцию мозга.

— Капитан, — сказал он. Голос абсолютно ровный. — Подойдите.

Я подошёл. И увидел.

Пульсация. Слабая, едва заметная, но — пульсация. Ритмичная. Раз в четыре секунды — или в пять; я не мог быть точен, потому что собственное сердце колотилось так, что заглушало всё.

— Это невозможно, — сказал я.

— Очевидно, возможно, — ответил Тэтчер. И добавил тише: — Либо мы неправильно понимаем, что такое смерть. Либо — что такое жизнь.

Мы простояли там восемь минут. Я засёк по часам — у меня тряслись руки, но засёк. За восемь минут пульсация не прекратилась и не усилилась. Просто — была. Равномерная, как метроном.

Потом я приказал эвакуацию. Котлован оцепили. Я отправил срочную депешу в штаб комиссии. Через три часа прибыл генерал-майор Хопкинс с ещё двумя ротами и артиллерийской батареей. Артиллерией — против одного полудохлого марсианина в яме. Я бы рассмеялся, если бы мог.

Ночью — выставили караул. Я не спал. Стоял на краю котлована и смотрел вниз, в темноту. Фонари мы спустили: три керосиновых лампы на верёвках. В их свете дно ямы выглядело как... нет, не подберу сравнения. Как дно ямы, в которой лежит нечто, чему не положено быть живым.

Тэтчер тоже не спал. Сидел на складном стуле, кутался в шинель (я дал свою, у него не было) и что-то писал. Формулы, наверное. Или завещание. Я не спрашивал.

— Если оно выживет, — сказал он в какой-то момент, ни к кому не обращаясь, — если эта конкретная особь переживёт бактериальное заражение... значит, адаптация возможна. Значит, в следующий раз они будут готовы.

Я промолчал. Он был прав. Я знал, что он прав. И генерал Хопкинс, видимо, тоже знал — потому что к утру орудия были наведены на котлован.

К рассвету пульсация прекратилась.

Тэтчер спустился первым — один, запретив кому-либо следовать. Провёл внизу одиннадцать минут. Поднялся. Лицо серое, губы в одну линию.

— Мёртв, — сказал он. — Окончательно.

И добавил, уже тише, уже не для рапорта:

— Но знаете что, капитан? Оно пыталось. Три месяца — в земле, без питания, в чужой атмосфере, заражённое нашими бактериями — оно пыталось выжить. Три месяца.

Мы молча стояли у края. Солнце поднималось над Лондоном — над тем, что от Лондона осталось. Где-то кричала ворона. Обычная ворона, обычное утро. Ноябрьский туман полз по траве. Всё выглядело так мирно, так по-английски, что хотелось выть.

Рапорт закончен. Рекомендую: засыпать котлован. Полностью. Залить бетоном, если возможно. И — поставить караул. Не на месяц. Не на год.

Навсегда.

Капитан Э. Дж. Уоррен
14 ноября 189_ года

P.S. Этот рапорт был засекречен решением комиссии от 22 ноября. Официальный отчёт содержит лишь упоминание о «десятом цилиндре с типичным содержимым». Я записал правду здесь. Не знаю, прочтёт ли кто-нибудь. Надеюсь — да. Надеюсь — нет.