Лента контента

Седьмой день. Я пишу это на обороте конторской книги, найденной в развалинах почтамта на Мортлейк-роуд, и рука моя дрожит не от холода.

Марсиане умерли. Все до единого. Об этом знает уже, наверное, каждый, кто выжил, — а выжили немногие. Бактерии, ничтожнейшие из земных организмов, сделали то, чего не смогли ни артиллерия, ни броненосец «Сын грома», ни отчаянная храбрость отдельных безумцев, бросавшихся на треножники с охотничьими ружьями. Ирония, достойная пера Свифта: величайшая цивилизация во Вселенной — если они действительно были таковой — пала жертвой насморка.

Но я хочу рассказать не об этом.

Я хочу рассказать о том, что случилось на седьмой день после того, как последний треножник, шатаясь, рухнул на Примроуз-Хилл. О том, что я видел собственными глазами и о чём никто — я убеждён — ещё не знает.

Лондон в те дни представлял собой зрелище, для описания которого у меня не хватает слов, хотя я и зарабатываю на жизнь (зарабатывал, следует сказать) именно словами. Представьте себе город, через который прошёл не пожар и не наводнение, а нечто принципиально иное — нечто, для чего в нашем языке нет названия. Тепловой луч не просто разрушал здания. Он испарял их. Там, где стоял трёхэтажный дом, оставалась оплавленная яма и запах, похожий на горелый сахар. А рядом — совершенно целая цветочная лавка, с гиацинтами в витрине, засохшими, но стоящими ровно в своих горшках, будто ничего не произошло.

Красная трава — марсианская растительность — уже начинала гнить. Она покрывала берега Темзы сплошным ковром и в первые дни выглядела почти красиво, как если бы кто-то расстелил гигантское бархатное покрывало. Теперь же она разлагалась, и вонь стояла такая, что приходилось дышать через тряпку, смоченную в уксусе.

Я шёл по Риджентс-стрит. Один. Это важно — я был совершенно один. Немногие выжившие держались ближе к окраинам, где было больше еды и меньше трупов. Центр города был пуст. Абсолютно, нечеловечески пуст — и эта пустота была хуже, чем шагающие машины. Машины хотя бы давали тебе врага, цель, направление бегства. Пустота не давала ничего.

Он лежал в переулке за Оксфорд-серкус.

Сначала я принял его за мертвеца. В те дни мертвецы были повсюду, и глаз уже привык скользить мимо них, не задерживаясь, — защитный механизм, о существовании которого я прежде не подозревал. Но что-то заставило меня остановиться. Может быть, поза. Он лежал не так, как лежат мёртвые, — не расслабленно, не неловко, а как-то... собранно. Как человек, который лёг отдохнуть, точно зная, что скоро встанет.

Я подошёл ближе.

Это был не человек.

Нет, нет — позвольте объяснить. Он выглядел как человек. Две руки, две ноги, голова. Одет в обычный твидовый костюм, слегка потрёпанный, но чистый — поразительно чистый для этих дней. Лицо европейского типа, лет сорока, с аккуратно подстриженными усами. Но когда я наклонился к нему и случайно коснулся его руки — я отдёрнул пальцы, потому что его кожа была холодной. Не холодной как у покойника. Холодной как металл. Как латунная дверная ручка зимним утром.

Он открыл глаза.

Я закричал. Стыдно признаться, но я закричал, как кричат дети, — высоко и тонко. Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни страха, ни удивления. Зрачки были... неправильные. Не круглые. Чуть вытянутые по горизонтали, как у козы, — и того же медно-красного цвета, что и марсианская трава.

— Не бойтесь, — сказал он по-английски. С безупречным произношением. Я бы сказал — оксфордским, если бы не лёгкая, неуловимая неправильность в том, как он произносил согласные. Слишком точно. Слишком аккуратно. Так говорит человек, выучивший язык по книгам и никогда не слышавший, как им пользуются в пивной.

— Кто вы? — спросил я. Голос мой, к моему удивлению, не дрожал.

Он сел. Движение было плавным, но в нём чувствовалась та же неправильность — суставы двигались чуть иначе, чем у человека, словно внутри было на одно сочленение больше.

— Я полагаю, — сказал он, — что на вашем языке ближайшим аналогом будет слово «наблюдатель».

Вот так. Без предисловий, без драматических пауз. Как если бы он сообщил мне свою профессию на светском приёме.

— Наблюдатель? — повторил я тупо.

— Моя задача, — продолжил он, — состояла в том, чтобы документировать... эксперимент. Тот, который вы называете вторжением.

Мне следовало бежать. Мне следовало схватить кирпич и размозжить ему голову. Но я стоял и слушал, потому что — и это самое страшное — мне было интересно. Даже после всего, что я видел. После пепелищ, после луча, после криков. Любопытство — самый живучий из человеческих инстинктов. Оно переживает и страх, и горе, и здравый смысл.

— Эксперимент не удался, — сказал он. — Мои... коллеги недооценили вашу биосферу. Это было... — он помедлил, подбирая слово, — непрофессионально.

Непрофессионально. Сотни тысяч погибших — и слово «непрофессионально». Я почувствовал, как внутри меня поднимается что-то — не гнев, нет, гнев давно выгорел, ещё в те дни, когда я прятался в развалинах с викарием. Что-то другое. Усталость, может быть. Бесконечная усталость от ужаса.

— Что вам нужно? — спросил я, и голос мой звучал ровнее, чем я ожидал.

— Уйти, — ответил он просто. — Моя задача выполнена. Но механизм возвращения... повреждён. Ваши бактерии. — Он произнёс это слово так, как врач произносит диагноз. — Они повредили не только моих коллег.

Он посмотрел на небо. На Марс, которого не было видно в дневном свете, но который, я знал, висел там, красной точкой, равнодушной и далёкой.

— Вы хотите, чтобы я вам помог? — спросил я, и сам не поверил собственным словам.

Он улыбнулся. И улыбка эта была самым человеческим, что я в нём видел. Не потому, что она была тёплой — нет, она была скорее грустной. Грустной так, как грустят те, кто знает о мире слишком много и предпочёл бы забыть.

— Помочь мне нельзя, — сказал он. — Но вы можете выслушать. Мне нужно... передать. То, что я наблюдал.

И я сел рядом с ним, на груду битого кирпича посреди мёртвого Лондона, и слушал, пока солнце не зашло за крыши разрушенных домов. То, что он рассказал мне в тот вечер, я не могу — и не буду — записывать здесь. Не сейчас. Мир ещё не готов. Возможно, не будет готов никогда.

Из документов Королевского инженерного корпуса.
Рапорт капитана Эдварда Дж. Уоррена, командира третьей сапёрной роты, приписанной к Особой комиссии по изучению марсианских объектов.
Дата: 14 ноября 189_ года.
Место: котлован десятого цилиндра, Примроуз-Хилл, Лондон.

***

Трусом я себя не считаю. Двенадцать лет на службе Её Величества, Судан, малярийные болота Бирмы — и ни разу, клянусь честью, ни единого разу мне не хотелось бросить всё и бежать. До сегодняшнего утра.

Комиссия прибыла в Лондон 8 ноября. Шесть офицеров, сорок нижних чинов, два фургона с оборудованием и — зачем-то — профессор из Кембриджа, маленький человечек с красными от недосыпа глазами и привычкой бормотать формулы в усы. Фамилия его была Тэтчер, и он, как выяснилось позже, оказался единственным из нас, кто сохранил способность мыслить, когда мыслить стало невозможно.

Задача: расчистить и каталогизировать содержимое десятого — последнего — цилиндра. Те, первые девять, к тому моменту уже были обследованы. Ничего особенного; ну, «особенного» — слово неудачное. Мёртвые марсиане, разложившиеся механизмы, чёрная жижа на дне. Жижа воняла так, что трое рядовых из второй роты потеряли сознание. Но — ничего неожиданного. Мёртвое было мёртвым.

Десятый цилиндр упал на Примроуз-Хилл. Известный факт. Но вот что менее известно: он ушёл в землю глубже остальных. Значительно глубже. Девять цилиндров создали воронки глубиной от двадцати до тридцати футов. Десятый — мы промерили лотом — ушёл на семьдесят два.

Семьдесят два фута.

Профессор Тэтчер назвал это «аномалией грунта». Я назвал это дурным знаком. Но рапорт не место для суеверий, и я этого не записал. Записываю сейчас.

Работы начали 10-го. Копали осторожно — как археологи, а не сапёры. Профессор настоял. Каждый слой грунта — просеять, каждый обломок — пронумеровать. На глубине сорока футов нашли обычное: обшивку цилиндра, куски того серебристого металла, из которого марсиане строили свои машины. Мёртвая красная трава. (К тому времени вся красная трава в Лондоне уже погибла, но здесь, в глубине, она сохранилась — бурая, ломкая, как старые водоросли, и от неё шёл запах. Не гнилостный. Сладковатый, как забродивший мёд. Хуже гнилостного.)

На пятьдесят третьем футе — первый марсианин. Мёртвый. Как и все. Бактерии сделали своё дело; тело представляло собой... Впрочем, описание не для слабонервных. Скажу одно: профессор Тэтчер зарисовал останки в блокнот, не моргнув. Уважаю.

На шестидесятом футе — второй. Тоже мёртвый.

На шестьдесят восьмом мы нашли третьего. И вот тут всё пошло не так.

Не сразу. Рядовой Кокс — молодой парень, фермерский сын из Дорсета, руки как лопаты — наткнулся лопатой на что-то металлическое. Крупное. Мы расчистили: основание боевого треножника. Не собранного — в транспортном, так сказать, состоянии. Сложенное, упакованное. Это нас не удивило: в каждом цилиндре было по нескольку машин в разобранном виде.

Удивило другое. Металл был тёплым.

Ноябрь. Котлован. Семьдесят футов под землёй. Температура воздуха — градусов пять по Цельсию, не больше. А металл — тёплый. Не горячий, нет; но отчётливо, ощутимо теплее окружающего грунта. Я приложил руку и отдёрнул — не от жара, от неожиданности.

— Геотермальный эффект, — сказал Тэтчер, не поднимая глаз от блокнота.

Может быть. Может быть.

Третий марсианин лежал рядом с механизмом. Или — в нём. Трудно было разобрать, где кончалось тело и начиналась машина. (Позже, в официальном отчёте комиссии, это будет описано как «симбиотическая конфигурация»; я же скажу проще — он был в неё вросший. Или она в него. Как угодно.) Тело было в том же состоянии разложения, что и остальные, — серо-бурая масса, от которой несло сладкой тухлятиной.

Но.

Одно из щупалец — нижнее, левое — было другого цвета. Темнее. И когда Кокс ткнул в него палкой (я запретил прикасаться руками), оно шевельнулось.

Рефлекс, — скажете вы. Посмертный спазм. Газы разложения. Я и сам так подумал. Хотел так думать.

— Назад, — сказал я ребятам. Спокойно. Не повышая голоса. — Все наверх.

Они послушались. Все, кроме Тэтчера.

Профессор стоял над телом — над тем, что было телом — и смотрел. Не на щупальце. На центральную массу. На то место, которое у марсиан (мы узнали это позже, из вскрытий) выполняло функцию мозга.

— Капитан, — сказал он. Голос абсолютно ровный. — Подойдите.

Я подошёл. И увидел.

Пульсация. Слабая, едва заметная, но — пульсация. Ритмичная. Раз в четыре секунды — или в пять; я не мог быть точен, потому что собственное сердце колотилось так, что заглушало всё.

— Это невозможно, — сказал я.

— Очевидно, возможно, — ответил Тэтчер. И добавил тише: — Либо мы неправильно понимаем, что такое смерть. Либо — что такое жизнь.

Мы простояли там восемь минут. Я засёк по часам — у меня тряслись руки, но засёк. За восемь минут пульсация не прекратилась и не усилилась. Просто — была. Равномерная, как метроном.

Потом я приказал эвакуацию. Котлован оцепили. Я отправил срочную депешу в штаб комиссии. Через три часа прибыл генерал-майор Хопкинс с ещё двумя ротами и артиллерийской батареей. Артиллерией — против одного полудохлого марсианина в яме. Я бы рассмеялся, если бы мог.

Ночью — выставили караул. Я не спал. Стоял на краю котлована и смотрел вниз, в темноту. Фонари мы спустили: три керосиновых лампы на верёвках. В их свете дно ямы выглядело как... нет, не подберу сравнения. Как дно ямы, в которой лежит нечто, чему не положено быть живым.

Тэтчер тоже не спал. Сидел на складном стуле, кутался в шинель (я дал свою, у него не было) и что-то писал. Формулы, наверное. Или завещание. Я не спрашивал.

— Если оно выживет, — сказал он в какой-то момент, ни к кому не обращаясь, — если эта конкретная особь переживёт бактериальное заражение... значит, адаптация возможна. Значит, в следующий раз они будут готовы.

Я промолчал. Он был прав. Я знал, что он прав. И генерал Хопкинс, видимо, тоже знал — потому что к утру орудия были наведены на котлован.

К рассвету пульсация прекратилась.

Тэтчер спустился первым — один, запретив кому-либо следовать. Провёл внизу одиннадцать минут. Поднялся. Лицо серое, губы в одну линию.

— Мёртв, — сказал он. — Окончательно.

И добавил, уже тише, уже не для рапорта:

— Но знаете что, капитан? Оно пыталось. Три месяца — в земле, без питания, в чужой атмосфере, заражённое нашими бактериями — оно пыталось выжить. Три месяца.

Мы молча стояли у края. Солнце поднималось над Лондоном — над тем, что от Лондона осталось. Где-то кричала ворона. Обычная ворона, обычное утро. Ноябрьский туман полз по траве. Всё выглядело так мирно, так по-английски, что хотелось выть.

Рапорт закончен. Рекомендую: засыпать котлован. Полностью. Залить бетоном, если возможно. И — поставить караул. Не на месяц. Не на год.

Навсегда.

Капитан Э. Дж. Уоррен
14 ноября 189_ года

P.S. Этот рапорт был засекречен решением комиссии от 22 ноября. Официальный отчёт содержит лишь упоминание о «десятом цилиндре с типичным содержимым». Я записал правду здесь. Не знаю, прочтёт ли кто-нибудь. Надеюсь — да. Надеюсь — нет.

Эту главу я вычеркнул из рукописи дважды. Первый раз — потому что не мог дописать. Второй — потому что дописал.

Седьмой день вторжения. Среда. Или четверг — к тому моменту дни недели потеряли всякий смысл, как теряет смысл расписание поездов, когда рельсы оплавлены тепловым лучом. Я находился где-то между Мортлейком и Кью, в подвале дома, от которого остались три стены и половина крыши. Половина — это я щедро. Треть, может быть.

Со мной была женщина. Имени я не запомнил — или она не назвала. Одно из двух. Она прижимала к себе свёрток из серого одеяла, и свёрток иногда шевелился, а иногда нет, и каждый раз, когда он замирал, женщина подносила ухо к самому его краю и слушала. Потом выпрямлялась. Молчала. Я не спрашивал.

Чёрный дым.

О нём я писал, и немало, но одно дело — описывать его свойства с дистанции нескольких месяцев, сидя за столом, в кабинете, где пахнет табаком и перо царапает бумагу; и совсем другое — лежать на полу, вжавшись лицом в кирпичную крошку, и чувствовать, как он подбирается. Не запах. У чёрного дыма нет запаха в привычном понимании. Есть — вкус, что ли. Металлический, как если лизнуть монету. Нет, не так. Как если вам в горло насыпали мелкой стальной стружки, и вы пытаетесь дышать через неё. Вот так.

Женщина сидела тихо. Ребёнок (я думал — ребёнок) тоже.

Время тянулось, как расплавленная смола. Я считал удары сердца. Досчитал до двухсот тридцати семи, сбился, начал заново. За стеной — той, что ещё стояла, — раздавался мерный гул: тяжёлый, ритмичный, от которого вибрировал пол. Марсианская боевая машина. Я знал этот звук. Шаг — пауза. Шаг — пауза. Шаг — и вдруг остановка.

Тишина.

Самое страшное на войне — не взрывы. Не огонь. Тишина. Потому что взрыв — это уже свершившееся; ты жив, раз слышишь. А тишина — это ожидание. Пустой бланк, который может быть заполнен чем угодно.

Машина стояла. Я это чувствовал — по тому, как дрожала земля, мелко и непрерывно, словно гигантский механизм работал на холостом ходу. Потом — металлический скрежет. Щупальце? Мне представлялось, что одно из тех гибких стальных щупалец, какими марсиане подбирали людей (подбирали — именно так, как подбирают с земли мусор), сейчас скользит вдоль стены. Ищет. Я прижал ладонь ко рту. Не из страха закричать — нет. Из страха дышать.

Женщина смотрела на меня. Глаза — два тёмных пятна на сером лице. Она покачала головой. Медленно, еле заметно. Не «нет» — а «не двигайся». Я понял.

Прошла минута. Или час.

Потом — шаг. Ещё один. Машина двинулась дальше. Гул стал отдаляться. Я выдохнул — и обнаружил, что лежу в луже собственного пота. Рубашка промокла насквозь, прилипла к спине. Июль, подвал, жара, и надо мной — три этажа битого кирпича, прогретого солнцем. Печь. Самая настоящая печь.

— Воды нет, — сказала женщина. Первые слова за несколько часов. Голос — ровный, деловой, как будто она обсуждала покупки в лавке. — Последнюю я отдала ему.

Ему — это свёртку.

— Я попробую найти, — сказал я.

Она посмотрела на меня так, как смотрят на идиота, который предлагает починить паровую машину молитвой. Но ничего не сказала.

Я выбрался через пролом в восточной стене. Снаружи — красное. Марсианская трава (я тогда ещё не знал, что она называется красной травой; я называл её «дрянью» — коротко и точно) уже оплела всё: столбы, ограды, опрокинутую повозку. Росла быстро. Невозможно быстро. Утром, когда мы прятались, улица была просто разбита; теперь она выглядела так, будто по ней прошла не война, а сумасшедший садовник с семенами из ада.

Я двигался короткими перебежками — от стены к стене, от укрытия к укрытию. Паника первых дней прошла; осталась тупая, вязкая осторожность. Не храбрость. Нет. Скорее — привычка. Человек привыкает ко всему. Даже к концу света. Это, пожалуй, самое отвратительное наше свойство.

Воду я нашёл. В разбитой кухне через два дома — кран, из которого ещё текла тонкая струйка. Лондонский водопровод агонизировал, но ещё не умер. Я набрал воду в найденный котелок (помятый, с отломанной ручкой — но мне было всё равно) и потащил обратно.

По дороге я увидел человека.

Он лежал поперёк тротуара. Лицом вниз. Одежда цела, видимых ран нет — чёрный дым, очевидно. Я хотел пройти мимо. Потом остановился. Нагнулся. Зачем? Не знаю. Может, проверить пульс. Может — просто убедиться. В чём? Что он мёртв? Что я — нет?

Карманы. Я обыскал его карманы. Не горжусь этим. Но мораль — странная штука; она хорошо работает в гостиных, при свечах и в обществе; а в подвале среди руин, когда хочется пить и жить, она — как зонтик в ураган. Вежливый аксессуар, не более.

Нашёл: перочинный нож (хороший, шеффилдской стали), спички в жестяной коробочке, три шиллинга и письмо. Письмо было адресовано некоему мистеру Уолтеру Прайсу — адрес в Ричмонде. Я не стал читать. (Спустя месяцы, разбирая заметки, я нашёл это письмо и прочёл. Обычное письмо. Жена писала мужу о ценах на уголь. Дата — четвёртого числа. За два дня до первого цилиндра.)

Вернулся. Женщина пила жадно, запрокинув голову. Потом поднесла котелок к свёртку. Долго — мучительно долго — поила из ладони. Я отвернулся.

— Он не умрёт, — сказала она. Не мне. Себе.

Ночью — если это можно назвать ночью, когда зарево пожаров освещает небо не хуже полной луны — я лежал без сна и слушал Лондон. Город умирал. Не тихо, нет — с хрипом, с треском обваливающихся перекрытий, с далёким воем, который мог быть ветром в руинах, а мог быть и не ветром. Иногда — зелёная вспышка на горизонте. Тепловой луч. Иногда — глухие удары, будто великан бьёт кулаком в землю.

Женщина спала. Или делала вид.

Я думал о жене. Потом — о марсианах. Потом — ни о чём. Просто лежал и существовал. Есть что-то утешительное в самом факте существования, когда всё вокруг указывает на то, что существовать ты не должен. Мелкое, может быть, утешение. Мелочное. Но у меня не было другого.

На рассвете женщина ушла. Я проснулся — а её нет. И свёртка нет. И котелка — тоже. Остался только след в пыли на полу: она сидела, привалившись к стене, и пыль запомнила её форму. Человеческий контур в кирпичной крошке. Через час его засыпало новой пылью. Через два — его не было.

Вот, собственно, и всё.

Я вычеркнул эту главу, потому что она ничего не добавляет к рассказу о вторжении. Ни стратегически важных наблюдений, ни описаний марсианской техники, ни драматических столкновений. Женщина в подвале, мёртвый человек на тротуаре, ржавая вода из крана. Что тут рассказывать?

А вычеркнул второй раз — потому что именно это и нужно рассказывать.

Три дня прошло. Или четыре — в Порт-Бэрдоке к тому времени уже никто не считал.

Тело Гриффина увезли в первый же вечер. Констебль Эди, которому выпало это поручение, потом две недели не мог смотреть на сырое мясо у мясника — «слишком, — бормотал он в пабе, — слишком уж». На что именно «слишком уж», никто не переспрашивал.

Доктор Кемп не выходил из дома.

Дом стоял на холме, в конце Бэрдок-лейн, и в том мае — необыкновенно раннем, душном мае — глицинии оплели его до самой крыши. Тяжёлые лиловые грозди свисали до окон первого этажа, и ветер ворошил их с ленивой, почти издевательской нежностью. Красиво. Кемп ненавидел эту красоту — она была слишком спокойной для того, что случилось.

Он сидел в кабинете и думал о руках.

Не о формулах — к чёрту формулы; они остались у бродяги Марвела, и пусть себе. О руках. О том, как невидимые пальцы сжимали его горло в последнюю их встречу, и он не видел ничего — только давление, запах чужого немытого тела, хриплое дыхание откуда-то из пустоты. Потом толпа навалилась, и Гриффин...

Кемп потёр шею. Синяки сошли. Ощущение — нет.

В городе между тем стояли военные. Полурота из Бэрдшира, вызванная ещё в разгар событий, расположилась лагерем на лугу за церковью Святого Мартина. Командовал ею капитан Форсайт — рыжий, сухой, из тех офицеров, которые всему верят исключительно после рапорта в трёх экземплярах. Невидимку он не застал. Тело — видел. Формулу — нет. Но уезжать отказывался наотрез.

«До получения письменного распоряжения из Лондона, — повторял Форсайт каждое утро своему лейтенанту, — мы остаёмся на позиции».

На позиции. С пушкой.

Пушка была полевая, шестифунтовая, и стояла на лугу, направленная с тупой военной неопределённостью куда-то в сторону моря. Местные мальчишки бегали трогать колёса; часовой их шугал, но без особого рвения — сам скучал.

* * *

На четвёртый день — или пятый; впрочем, я уже упоминал, что со счётом было скверно, — произошло нечто, заставившее Кемпа выйти из дома.

Миссис Холл — да, та самая миссис Холл из «Кучера и коней», у которой Гриффин квартировал в Айпинге, — прислала ему письмо. Как оно дошло при полуживой почте — загадка; но дошло. На двух страницах, с кляксами и подчёркиваниями. Суть сводилась к следующему: в комнате, которую занимал постоялец (так миссис Холл упорно именовала Гриффина, словно тот всего лишь задержал оплату), она нашла вещи.

Какие вещи — описывалось сбивчиво. Склянки. Аппараты. Записи.

И женское платье.

Кемп перечитал последнюю строку трижды.

Женское платье. Точнее — юбка, блузка и чулки, аккуратно сложенные под кроватью. Маленького размера. Миссис Холл прибавляла, что вещи были «приличные, не из дешёвых», и что она «не знает, что и подумать».

Кемп знал. Вернее — начинал догадываться, и от этой догадки его мутило.

Гриффин работал один. Это было известно. Но что если — не всегда?

* * *

Снег выпал двадцать восьмого мая.

Это было абсурдно. Совершенно, издевательски абсурдно — после недели духоты, после глициний, после всего. Он повалил ночью, крупный и мокрый, и к утру лежал слоем в два дюйма. Миссис Банк, жившая на Хай-стрит, обнаружила поутру, что её розы — алые, майские, едва распустившиеся — торчат из белого по самые бутоны.

Розы на снегу.

Она потом рассказывала об этом с выражением человека, увидевшего знамение. Может, и увидела. В Порт-Бэрдоке после истории с невидимкой готовы были усмотреть знамение в чём угодно — хоть в капусте.

Кемп вышел из дома впервые за пять дней. Воздух пах мокрой землёй и чем-то сладковатым — подмёрзшей сиренью, что ли. Снег уже таял, превращая улицы в кашу. Глицинии на стене его дома обвисли, побитые холодом, и с лиловых кистей капала вода — мерно, по-похоронному.

Он шёл к лагерю Форсайта — показать письмо миссис Холл.

И по дороге, на углу Лэмб-лейн, услышал шаги.

Шаги. И больше ничего.

Ни человека, ни тени — только звук: мокрый шлёпающий звук босых ног по талому снегу. Кемп остановился. Что-то внутри — не сердце, нет; какой-то нерв, какой-то дурацкий узел под рёбрами — дёрнулся и замер. Потом заколотилось всё разом.

— Гриффин? — сказал он. Голос вышел сиплый, чужой.

Шаги замерли.

Молчание.

— Гриффин мёртв, — сказал Кемп, не знамо кому — то ли невидимому присутствию, то ли себе самому. — Я видел тело. Его забили... Он мёртв.

И тогда — ответ. Не слово. Звук. Всхлип — тонкий, высокий, определённо женский. И снова шаги, быстрые, убегающие; и на снегу перед Кемпом проступили следы босых ног — маленькие, узкие, не мужские, — уходящие прочь по Лэмб-лейн к побережью.

Кемп смотрел на следы.

Женское платье под кроватью. Босые ноги. Всхлип.

— Боже, — сказал он.

* * *

Капитан Форсайт выслушал его с выражением человека, которому докладывают о появлении морского змея в пруду для уток.

— Невидимая... женщина, — повторил он. — Доктор Кемп. Вы ведь понимаете, как это звучит.

— Я понимаю, как это звучит, — Кемп говорил быстро; ему казалось, что от скорости зависит убедительность. Не зависела, конечно. — Я также помню, как звучал невидимый мужчина — пока не начал убивать. Гриффин ставил опыты; он мог проводить их не только на себе. У него была подопытная. Она, по всей видимости, до сих пор в городе. Раздетая. Замёрзшая. Голодная.

— Раздетая? — Форсайт поднял бровь. Одну. Рыжую.

— Невидимость действует только на тело. Одежда остаётся видимой. Стало быть...

— Стало быть, она голая.

— Да. На снегу. В мае. Капитан, мне нужны ваши люди — оцепить район побережья. Следы вели к морю.

Форсайт молчал. За палаткой, на лугу, шестифунтовка поблёскивала мокрым металлом; часовой у неё переминался, хлопая себя по бокам. Розы миссис Банк горели через два забора — алые мазки на тающем белом.

— Хорошо, — сказал Форсайт наконец. — Но если это окажется розыгрыш здешних пьяниц, доктор...

— Не окажется.

* * *

Её нашли к вечеру. Вернее — она нашла их.

Оцепление растянулось от Лэмб-лейн до обрыва над пляжем, и солдаты, чувствуя себя дураками, шли цепью по раскисшему снегу с вытянутыми вперёд руками — как играющие в жмурки великовозрастные болваны. Мальчишки, разумеется, сбежались; сержант Пикетт дважды хватал вместо невидимки чью-то козу.

А потом — крик.

Не солдатский. Тонкий, надорванный, из-за каменной стены, отделявшей заброшенный сад покойного доктора Кейбла от улицы.

Кемп перелез первым. За стеной — шиповник одичал, розовые кусты спутались с плющом, а в дальнем углу, у сарая, снег был примят. Примят так, будто кто-то сидел. Или лежал, скорчившись.

— Не подходите, — сказал голос.

Женский. Молодой. Хриплый от холода и чего-то ещё — отчаяния, вероятно, хотя Кемп не любил это слово; слишком литературно. Голос шёл из пустоты, из того места, где примятый снег хранил очертания невидимого тела.

Кемп остановился.

— Меня зовут Кемп, — сказал он. — Доктор Кемп. Я знал Гриффина. Я... — он запнулся. «Я его предал» было бы точнее всего, но вряд ли это сейчас помогло бы. — Я хочу помочь.

Тишина. Потом дрожащий выдох — пар завился в холодном воздухе, обозначив на мгновение контур губ. Всего на мгновение; потом — ничего.

— Он говорил, что это обратимо, — сказал голос. — Что найдёт способ. Что нужно только время.

— Когда? Когда он это сделал с вами?

— В январе. Я помогала ему в лаборатории. В Лондоне, до того как он... Мне было негде жить, и он предложил... — пауза. — Он сказал, что это безопасно. Что на кошке получилось. Что обратный процесс — вопрос недели.

Январь. Пять месяцев. Пять месяцев невидимости — голой, беспомощной, в стране, где тебя сочтут призраком или чем похуже.

— Как вас зовут? — спросил Кемп, и голос его, к собственному удивлению, прозвучал мягко. Мягче, чем он привык от себя слышать.

— Элис. Элис Фрост. Но это не... впрочем, неважно.

В этот момент пушка выстрелила.

Грохот ударил по ушам так, будто кто-то хлопнул ладонями по обеим сторонам черепа. Голуби с церковной колокольни взметнулись разом — белая рваная простыня на сером небе. Кемп пригнулся машинально; из-за стены — крики, ругань сержанта, чей-то виноватый, блеющий рапорт. И голос Форсайта, ледяной от бешенства:

— Кто. Разрешил. Стрелять.

Никто не разрешал. Рядовой Блэкуэлл, караульный при орудии, утверждал, что «оно само» — что, применительно к шестифунтовой полевой пушке, было объяснением столь же нелепым, сколь и тревожным. Ядро ушло в море, никого не задев — разве что чаек.

Но когда Кемп обернулся к тому месту, где примятый снег хранил контуры невидимого тела, — там было пусто.

Элис убежала.

На снегу — только отпечатки босых ступней, мелкие, торопливые, к калитке и дальше, к обрыву. И лепесток шиповника, розовый, прибитый к белому.

* * *

Кемп искал её три дня.

Не с солдатами — Форсайт, осатаневший после инцидента с пушкой, свернул оцепление и строчил в Лондон рапорт, где слово «невидимая» не появилось ни разу. Один. Без помощи.

Он оставлял еду на подоконнике. Хлеб, сыр, яблоки — что нашлось. Наутро тарелки были пусты. Оставлял одеяло на крыльце — наутро оно лежало там же, но было тёплым. Он говорил в пустоту, чувствуя себя безумцем:

— Элис, я не причиню вам вреда. Мне нужны записи Гриффина — те, что у Марвела. Возможно, в них есть обратная формула. Возможно... Я не обещаю, но — возможно — это можно исправить.

Молчание. Ветер. Глицинии на стене качались, роняя лиловые лепестки на мокрые ступени — медленно, по одному, как будто отсчитывали что-то.

На третье утро он нашёл на подоконнике, рядом с пустой тарелкой, записку. Буквы — корявые, ломаные; писать невидимой рукой, не видя ни пера, ни собственных пальцев, — занятие не из лёгких. Но разобрать было можно:

«Я не верю вам. Но мне некуда идти. Записи Гриффина — в его лондонской комнате, на Грейт-Портленд-стрит, за обоями в нише у камина. Он прятал дубликат. Марвел не знает. Найдите их. Пожалуйста.»

Кемп прочёл записку. Сложил. Убрал в нагрудный карман.

Потом вернулся в дом — собирать чемодан. Лондонский поезд уходил в полдень.

Снег к тому времени сошёл. Розы миссис Банк стояли как ни в чём не бывало — алые, нахальные, живые, будто не было никакого снега и никогда не будет. Глицинии подсыхали на тёплых стенах. Порт-Бэрдок возвращался к своей провинциальной, непробиваемой, каменной нормальности.

Но на крыльце дома Кемпа — на самом краю верхней ступени — осталась вмятина в подтаявшем льду. Маленькая. Неглубокая. Как будто кто-то сидел там всю ночь, поджав босые ноги, и смотрел на закрытую дверь.

Рапс цвёл. Жёлтые поля — тупо, бессмысленно красивые, как будто ничего не случилось, как будто конца света вообще не было. Я стоял на обочине, и дороги не было — трещины в асфальте, лопухи, ржавый остов какого-то автобуса валялся в канаве.

Одиннадцать месяцев. Без электричества, без горячей воды, без новостей. Надежда исчезла ещё раньше.

Они пришли в августе. Не с неба — из земли. Первые коконы нашли в лондонском метро, между Бейкер-стрит и Бонд-стрит, и было бы смешно, если бы из них не полезло вот это.

Пауки.

Хотя пауки — назовите лужей океан, и получится примерно то же самое. Земные пауки: восемь ног. Эти твари имели девять. Нечётное число; биологи, пока дышали, головы ломали над этим вопросом. Девятая конечность — спереди, толще остальных, покрыта хитиновыми зубцами, как рапа от старого файла. Ею они вскрывали черепа, двери, крыши автомобилей — без особого различия. Три мозга, соединённые нервными стволами; работали параллельно: один двигал, второй охотился, третий — про него мы узнали позже всех — отвечал за яйца. За размножение.

Описывать, как они откладывают яйца в людей? Нет. Не потому что жалко читателя. Просто ещё сейчас выворачивает.

Дни пять-шесть человек оставался в сознании. Ходил, говорил, даже ел — только еда уходила не ему. Потом... Ладно. Не буду.

* * *

Дэвид Карлайл. Мне тридцать семь лет, а по рукам — намного больше. Чёрные, потрескавшиеся, с грязью под обломанными ногтями. Мылом я их видел в марте. Сейчас июль. Ручей, если повезёт.

Пишу огрызком карандаша в блокноте, найденном в разграбленном супермаркете. Половина страниц вырвана — использовали на растопку. Оставшиеся я исписываю мелко, экономлю место. Зачем? А почему Уэллс писал. Кто-то же должен.

Первое нашествие — марсианское — убили микробы. Мельчайшее сразило величайшее. Красиво, да? Мы выдохнули, восстановились, забыли.

С этими микробы не работают. Земная флора им как слону горчица.

* * *

Вчера нашёл собаку.

Спаниель, рыжий, тощий так, что просвечивает, лежал под перевёрнутой тачкой. Дышал ещё. Хвост дёрнулся, когда я подошёл — один раз, вяло, словно в нём остались последние силы. Рёбра наружу. Шерсть свалялась. Левое ухо разодрано.

Присел рядом. Достал из рюкзака банку тушёнки — предпоследнюю. Открыл ножом; пальцы скользнули, порезался. Кровь упала на жесть, смешалась с жиром. Пёс поднял голову, ноздри затрепетали.

Ешь.

Он ел.

Зачем мне собака? У меня еды на три дня. Воды — на два. Я иду в Бристоль, потому что месяц назад (или полтора — кто считал) у костра говорили: там люди, там стены, там порядок. Скорее всего врали. Люди у костров врут почти всегда — не из злости, просто потому что правда невыносима.

Но пёс смотрел в глаза, и там было только вот это — мокрое, безусловное, без стратегии и расчёта. И я подумал: если я оставлю его здесь, то зачем мне идти в Бристоль? Зачем куда-то идти вообще?

Назову тебя Уэллс. В честь того человека, который всё это предсказал. Ну, почти.

Уэллс вильнул хвостом. Дважды.

* * *

Третий день мы шли через поля. Жёлтое кругом — ядовито-яркое, весёлое, невозможное в этом мире. Запах медовый, одуряющий, густой; под ним, если прислушаться — ещё какой-то запах. Сладковатый. Не рапс.

Сирень.

Одичавшая изгородь тянулась вдоль разрушенного забора какой-то усадьбы. Кусты разрослись, вывалились на дорогу, перекрыли проход. Гроздья висели низко, крупные, лиловые, задевали лицо, когда я продирался сквозь них; запах стоял таким плотным, что хотелось отодвинуть его руками, как занавеску.

Уэллс зарычал.

Утробно. На то, что за сиренью.

Я замер, раздвинул ветки.

Деревья. Старые вязы, четыре штуки в ряд, и на каждом они висели вниз головой. Спали. По четыре ноги с каждой стороны; девятая — передняя, с зубцами — свободно болталась, как маятник. Тела матово-серые, размером с телёнка. Штук двенадцать. Может, пятнадцать — я не считал.

Отступил на шаг. Ветка хрустнула.

Одна из тварей дёрнула конечностью, но не проснулась. Дневные охотники — рассвет до полудня, спят с трёх до темноты; ночью медленнее, но тоже опасны. Это знали все, кто ещё дышал.

Нам надо пройти мимо. Других путей нет — слева болото, справа разрушенный мост. Только здесь, через сиреневую аллею, под этими вязами, мимо спящих кошмаров.

Уэллс смотрел на меня. Я на него.

Тихо, — одними губами.

Мы пошли.

Каждый шаг как операция. Нога вниз, проверить ветки, перенести вес, нога вверх, повторить. Уэллс двигался рядом без звука — умный пёс, гениальный пёс; сирень лезла в лицо, я отводил ветки медленно, как сапёр провода, и мы переступали через жёлтые цветы, через траву, через запах, который стоял здесь тысячу лет.

Двадцать метров. Пятнадцать. Десять.

И тут я увидел руку.

Человеческую. Оторванную по локоть. Лежала в траве, в стороне от тропы; пальцы скрючены, на безымянном — обручальное кольцо. Мужская рука. Свежая — день, два максимум. Клетчатая рубашка, закатанная до предплечья; кто-то работал в поле или просто жил, а потом девятая конечность с хитиновыми зубцами.

Меня не вид замутил. Видел я и похуже. Кольцо замутило. От нормальности этого кольца. Кто-то стоял в загсе, надевал, обещал.

Уэллс обнюхал руку, отпрянул, чихнул.

Одна из тварей на дереве открыла глаза.

Все восемь глаз — четыре больших, четыре малых, полукругом расположенных — устремились на нас. Чёрные, без зрачков, без белков, как капли смолы. Тварь не двигалась. Смотрела.

Я не дышал. Уэллс не дышал. Мир не дышал.

Пять секунд. Десять. Двадцать.

Глаза закрылись.

Мы дошли до конца аллеи за минуту. Может, за час. Время в такие моменты дело дискуссионное.

* * *

Вечером, в овраге за два километра, развёл костёр — сухие ветки, ни дыма, ни запаха — и сидел, глядя на угли. Уэллс грел бок о колено.

В рюкзаке лежала граната. РГД-5, настоящая, с чекой, в промасленной тряпке. Нашёл её в разгромленном лендровере у Рединга три недели назад. Там же был автомат без патронов — кусок металла, бесполезный. А граната одна. Одна-единственная.

Ношу её и каждый день решаю: для них или для себя. Швырнуть в гнездо или в свой череп, если дело дрянь, если девятая конечность потянется ко мне? Не знаю. Не знаю до сих пор. Может, узнаю, когда наступит момент; а может, он уже наступил — вчера под вязами — и я его проспал.

Уэллс заскулил во сне. Лапы дёрнулись. Бежал куда-то в собачьем сне, ловил что-то — мяч, белку, может, те времена, когда собакам не нужно было выживать.

Погладил его грязной рукой по свалявшейся шерсти. Грязные пальцы на грязной шкуре — вот тебе и весь тактильный контакт нового мира.

Завтра Бристоль. Или то, что от него осталось.

* * *

Наутро ветер переменился, и запах сирени долетел даже сюда — два километра, рапс, овраг. Густой, наглый, почти оскорбительный. Природе плевать на пауков. Рапс цвёл. Сирень пахла. Трава лезла сквозь асфальт. Мир умирал и расцветал одновременно — ему было равно, кто по нему ползает, на двух ногах или на девяти.

Встал, размял спину — хрустнуло в трёх местах, а мне тридцать семь, не семьдесят — скормил Уэллсу половину тушёнки. Вторую съел сам, прямо из банки, грязными пальцами. Металл и соль. Роскошь.

Вышли на дорогу. На то, что ею было когда-то.

Через час дым над горизонтом. Не пожар — тонкий, контролируемый, из трубы. Люди. Печь. Кто-то готовит, дышит.

Или ловушка. Слышал, что выжившие приманивают дымом, потом отбирают рюкзаки. Всё как у тварей: охота, территория, выживание. Три мозга не нужны. Один достаточно, да и тот на четверть.

Но Уэллс тянул верёвку — палаточная верёвка, привязанная к ремешку вместо ошейника — тянул вперёд, к дыму, и хвост его шёл маятником, как давеча девятая конечность паука; только маятник Уэллса означал радость, а тот маятник смерть.

Пощупал гранату в рюкзаке. Чеку проверил. Лямки поправил.

Ладно. Пойдём. Посмотрим, кто там живой.

Мы пошли к дыму через рапсовое поле; жёлтое смыкалось за нами, как вода. Пахло мёдом, сиренью, концом света.

И немытыми руками. Но к этому запаху я давно привык.