Лента контента

Эту главу я вычеркнул из рукописи дважды. Первый раз — потому что не мог дописать. Второй — потому что дописал.

Седьмой день вторжения. Среда. Или четверг — к тому моменту дни недели потеряли всякий смысл, как теряет смысл расписание поездов, когда рельсы оплавлены тепловым лучом. Я находился где-то между Мортлейком и Кью, в подвале дома, от которого остались три стены и половина крыши. Половина — это я щедро. Треть, может быть.

Со мной была женщина. Имени я не запомнил — или она не назвала. Одно из двух. Она прижимала к себе свёрток из серого одеяла, и свёрток иногда шевелился, а иногда нет, и каждый раз, когда он замирал, женщина подносила ухо к самому его краю и слушала. Потом выпрямлялась. Молчала. Я не спрашивал.

Чёрный дым.

О нём я писал, и немало, но одно дело — описывать его свойства с дистанции нескольких месяцев, сидя за столом, в кабинете, где пахнет табаком и перо царапает бумагу; и совсем другое — лежать на полу, вжавшись лицом в кирпичную крошку, и чувствовать, как он подбирается. Не запах. У чёрного дыма нет запаха в привычном понимании. Есть — вкус, что ли. Металлический, как если лизнуть монету. Нет, не так. Как если вам в горло насыпали мелкой стальной стружки, и вы пытаетесь дышать через неё. Вот так.

Женщина сидела тихо. Ребёнок (я думал — ребёнок) тоже.

Время тянулось, как расплавленная смола. Я считал удары сердца. Досчитал до двухсот тридцати семи, сбился, начал заново. За стеной — той, что ещё стояла, — раздавался мерный гул: тяжёлый, ритмичный, от которого вибрировал пол. Марсианская боевая машина. Я знал этот звук. Шаг — пауза. Шаг — пауза. Шаг — и вдруг остановка.

Тишина.

Самое страшное на войне — не взрывы. Не огонь. Тишина. Потому что взрыв — это уже свершившееся; ты жив, раз слышишь. А тишина — это ожидание. Пустой бланк, который может быть заполнен чем угодно.

Машина стояла. Я это чувствовал — по тому, как дрожала земля, мелко и непрерывно, словно гигантский механизм работал на холостом ходу. Потом — металлический скрежет. Щупальце? Мне представлялось, что одно из тех гибких стальных щупалец, какими марсиане подбирали людей (подбирали — именно так, как подбирают с земли мусор), сейчас скользит вдоль стены. Ищет. Я прижал ладонь ко рту. Не из страха закричать — нет. Из страха дышать.

Женщина смотрела на меня. Глаза — два тёмных пятна на сером лице. Она покачала головой. Медленно, еле заметно. Не «нет» — а «не двигайся». Я понял.

Прошла минута. Или час.

Потом — шаг. Ещё один. Машина двинулась дальше. Гул стал отдаляться. Я выдохнул — и обнаружил, что лежу в луже собственного пота. Рубашка промокла насквозь, прилипла к спине. Июль, подвал, жара, и надо мной — три этажа битого кирпича, прогретого солнцем. Печь. Самая настоящая печь.

— Воды нет, — сказала женщина. Первые слова за несколько часов. Голос — ровный, деловой, как будто она обсуждала покупки в лавке. — Последнюю я отдала ему.

Ему — это свёртку.

— Я попробую найти, — сказал я.

Она посмотрела на меня так, как смотрят на идиота, который предлагает починить паровую машину молитвой. Но ничего не сказала.

Я выбрался через пролом в восточной стене. Снаружи — красное. Марсианская трава (я тогда ещё не знал, что она называется красной травой; я называл её «дрянью» — коротко и точно) уже оплела всё: столбы, ограды, опрокинутую повозку. Росла быстро. Невозможно быстро. Утром, когда мы прятались, улица была просто разбита; теперь она выглядела так, будто по ней прошла не война, а сумасшедший садовник с семенами из ада.

Я двигался короткими перебежками — от стены к стене, от укрытия к укрытию. Паника первых дней прошла; осталась тупая, вязкая осторожность. Не храбрость. Нет. Скорее — привычка. Человек привыкает ко всему. Даже к концу света. Это, пожалуй, самое отвратительное наше свойство.

Воду я нашёл. В разбитой кухне через два дома — кран, из которого ещё текла тонкая струйка. Лондонский водопровод агонизировал, но ещё не умер. Я набрал воду в найденный котелок (помятый, с отломанной ручкой — но мне было всё равно) и потащил обратно.

По дороге я увидел человека.

Он лежал поперёк тротуара. Лицом вниз. Одежда цела, видимых ран нет — чёрный дым, очевидно. Я хотел пройти мимо. Потом остановился. Нагнулся. Зачем? Не знаю. Может, проверить пульс. Может — просто убедиться. В чём? Что он мёртв? Что я — нет?

Карманы. Я обыскал его карманы. Не горжусь этим. Но мораль — странная штука; она хорошо работает в гостиных, при свечах и в обществе; а в подвале среди руин, когда хочется пить и жить, она — как зонтик в ураган. Вежливый аксессуар, не более.

Нашёл: перочинный нож (хороший, шеффилдской стали), спички в жестяной коробочке, три шиллинга и письмо. Письмо было адресовано некоему мистеру Уолтеру Прайсу — адрес в Ричмонде. Я не стал читать. (Спустя месяцы, разбирая заметки, я нашёл это письмо и прочёл. Обычное письмо. Жена писала мужу о ценах на уголь. Дата — четвёртого числа. За два дня до первого цилиндра.)

Вернулся. Женщина пила жадно, запрокинув голову. Потом поднесла котелок к свёртку. Долго — мучительно долго — поила из ладони. Я отвернулся.

— Он не умрёт, — сказала она. Не мне. Себе.

Ночью — если это можно назвать ночью, когда зарево пожаров освещает небо не хуже полной луны — я лежал без сна и слушал Лондон. Город умирал. Не тихо, нет — с хрипом, с треском обваливающихся перекрытий, с далёким воем, который мог быть ветром в руинах, а мог быть и не ветром. Иногда — зелёная вспышка на горизонте. Тепловой луч. Иногда — глухие удары, будто великан бьёт кулаком в землю.

Женщина спала. Или делала вид.

Я думал о жене. Потом — о марсианах. Потом — ни о чём. Просто лежал и существовал. Есть что-то утешительное в самом факте существования, когда всё вокруг указывает на то, что существовать ты не должен. Мелкое, может быть, утешение. Мелочное. Но у меня не было другого.

На рассвете женщина ушла. Я проснулся — а её нет. И свёртка нет. И котелка — тоже. Остался только след в пыли на полу: она сидела, привалившись к стене, и пыль запомнила её форму. Человеческий контур в кирпичной крошке. Через час его засыпало новой пылью. Через два — его не было.

Вот, собственно, и всё.

Я вычеркнул эту главу, потому что она ничего не добавляет к рассказу о вторжении. Ни стратегически важных наблюдений, ни описаний марсианской техники, ни драматических столкновений. Женщина в подвале, мёртвый человек на тротуаре, ржавая вода из крана. Что тут рассказывать?

А вычеркнул второй раз — потому что именно это и нужно рассказывать.

Среди многочисленных дел, которые мне довелось записать за годы нашего с Холмсом сотрудничества, некоторые так и остались неопубликованными — не по причине их незначительности, а скорее из-за деликатности обстоятельств. Случай со слепым скрипачом принадлежит именно к этой категории.

Осенью 1894 года, вскоре после триумфального возвращения Холмса — о котором я подробно рассказал в «Пустом доме», — мой друг пребывал в одном из тех периодов лихорадочной активности, что обычно сменяли у него дни полнейшей апатии. Три незначительных дела были решены за одну неделю, и Холмс, казалось, изнемогал от скуки.

— Ватсон, — произнёс он однажды утром, не отрываясь от газеты, — мне нужно преступление. Настоящее, запутанное, ни на что не похожее. Иначе, боюсь, скрипка и семипроцентный раствор останутся моими единственными собеседниками.

Я промолчал, ибо давно оставил попытки образумить его в такие минуты. Но судьба, точно услышав его слова, послала нам посетителя.

Миссис Хадсон ввела в комнату старика. Он был невысок, худ, одет в чистый, но заметно поношенный сюртук. Левой рукой он крепко прижимал к себе футляр от скрипки, а правой держался за поводок крупной лохматой дворняги, которая уверенно вела его между стульями. Глаза старика были закрыты тёмными очками, но даже без них стало бы ясно: этот человек не видит.

— Мистер Холмс? — голос его оказался неожиданно звучным. — Меня зовут Томас Блайнд, хотя на улицах меня знают просто как Тома-скрипача. Я пришёл к вам, потому что полиция отказалась меня выслушать.

Холмс мгновенно оживился. Он указал на кресло, хотя, разумеется, старик не мог видеть этого жеста.

— Прошу вас, садитесь. Ватсон, пожалуйста, помогите джентльмену. — И когда Том устроился в кресле, а пёс улёгся у его ног, мой друг продолжил: — Вы играете на скрипке в районе Монтегю-стрит, ваш пёс — помесь ирландского волкодава с чем-то неопределённым, и вы ослепли не от рождения, а лет десять-пятнадцать назад. Кроме того, вы бывший моряк.

Старик вздрогнул. Я, впрочем, давно перестал удивляться.

— Всё верно, сэр. Потерял зрение в девяносто первом. А до этого — тридцать лет в торговом флоте. Но как вы...

— Пустяки. Расскажите лучше о том, что привело вас сюда.

Том Блайнд собрался с мыслями и начал:

— Позавчера, сэр, около десяти вечера, я возвращался домой по Монтегю-стрит. Ночь была тихая, безветренная. Расти — это мой пёс — вдруг остановился и зарычал. Тогда я и услышал. Из дома номер семнадцать, который, как мне известно, стоит пустым уже больше года. Женский крик, приглушённый, будто рот зажимали. Потом звук борьбы — мебель двигали, или что-то тяжёлое волочили по полу. И мужской голос, очень тихий, но отчётливый: «Не дёргайся, хуже будет.»

Холмс подался вперёд.

— Продолжайте.

— Я стал стучать в дверь. Тщетно. Позвал на помощь, но улица была пуста. Тогда я отправился в полицейский участок. Констебль выслушал меня... с тем особым терпением, какое обычно проявляют к людям моего положения. Сходил к дому, обошёл его и доложил, что всё заперто и никаких следов нет. Мне посоветовали не беспокоиться.

— И вы не послушались.

— Я не мог, мистер Холмс. Я стар и слеп, но уши мои — мой хлеб. Тридцать лет я различал скрип такелажа в штормовую ночь, и поверьте: я знаю разницу между кошкой на чердаке и женщиной, которую уводят силой.

Наступила тишина. Холмс поднялся — я узнал это по скрипу половицы у камина, где он обычно вставал, принимая решение.

— Ватсон, берите револьвер. Мистер Блайнд, вы окажете нам честь, если проводите нас к этому дому. Ваши уши могут понадобиться больше, чем мои глаза.

Мы прибыли на Монтегю-стрит через двадцать минут. Дом номер семнадцать являл собой обычный лондонский таунхаус середины века, мрачноватый, с заколоченным нижним окном и облупившейся краской на двери. Однако Холмс, едва взглянув на крыльцо, присвистнул.

— Замок менялся, Ватсон. Новый, и совсем недавно. А пыль на ступенях — смотрите — нарушена множественными следами. Не одна пара ног. Вот мужские ботинки, вот женские...

Он достал из кармана набор отмычек, с которым не расставался в определённые периоды своей карьеры, и через минуту мы были внутри.

Дом оказался не совсем пуст. В одной из верхних комнат мы обнаружили странную картину: стул, к которому была привязана верёвка — разрезанная, — нотные листы, разбросанные по полу, и слабый запах хлороформа.

— Её здесь держали, — Холмс опустился на колени, изучая пол. — Минимум сутки. Кормили, судя по крошкам. А потом увели — вероятно, вчера ночью, после визита вашего констебля, мистер Блайнд. Визит полиции, как это ни парадоксально, ускорил события.

— Но кто она? — спросил я.

Холмс поднял с пола нотный лист и усмехнулся.

— Обратите внимание: это не типографская печать, а рукопись. Профессиональный нотный почерк, причём левша — видите характерный наклон штилей? И здесь, в углу — инициалы «А. М.» Могу предположить, что это связано с Альбертой Маршалл.

— Пианистка? — я припомнил это имя. — Она давала концерт в Вигмор-холле на прошлой неделе.

— Давала. И не появилась на следующем, который был назначен на вчера. Я прочёл об отмене в утренней газете и не придал значения. Теперь придаю.

Расследование, которое за этим последовало, заняло три дня. Холмс, по своему обыкновению, исчезал на часы, возвращаясь с запахом грима, угольной пыли или конского навоза. Том Блайнд оказался бесценным союзником: его знание звуков ночного Лондона, его связи среди уличных музыкантов — целой невидимой сети, о существовании которой я прежде не подозревал — открывали двери, закрытые для Скотленд-Ярда.

Развязка наступила неожиданно. Альберту Маршалл обнаружили живой и невредимой в подвале антикварной лавки на Портобелло-роуд. Похитителем оказался её собственный импресарио, Джеймс Уинтерботтом, задумавший грандиозную аферу со страховкой. Предполагалось, что «трагическое исчезновение» поднимет цену уже записанных граммофонных пластинок до астрономических сумм.

— Заурядная жадность, — констатировал Холмс, набивая трубку, когда мы вернулись на Бейкер-стрит. — Но метод был любопытен. Использовать пустой дом на Монтегю-стрит... Знаете ли вы, Ватсон, что именно на этой улице я снимал свою первую комнату, когда приехал в Лондон? Забавное совпадение.

Он помолчал, затем добавил с необычной для него мягкостью:

— А этот Том Блайнд — замечательный человек. Потерявший зрение, но сохранивший то, чего лишены многие зрячие: способность по-настоящему слышать мир вокруг себя. Мне бы хотелось думать, что мои скромные способности к наблюдению имеют с этим нечто общее.

Я записал его слова дословно, ибо Холмс редко говорил подобные вещи. И хотя это дело не принесло ему ни славы, ни гонорара, я убеждён, что оно доставило ему удовлетворение особого рода — то самое, ради которого он, в конечном счёте, и занимался своим ремеслом.

Из неопубликованных записок доктора Ватсона

Среди множества дел, в которых мне довелось сопровождать моего друга Шерлока Холмса, есть такие, что я не решался предать огласке. Не из страха — хотя страх, признаюсь, тоже имел место, — а потому что иные истории выглядят чудовищно даже для читателя, привыкшего к необычному. Дело, о котором я намерен рассказать, произошло осенью 1895 года, вскоре после того, как Холмс завершил расследование пропажи бриллиантов леди Каррингтон.

Был вечер — мокрый, ветреный, один из тех лондонских вечеров, когда туман заползает в щели, словно живое существо, и газовые фонари горят тускло, будто им самим неуютно. Я сидел у камина на Бейкер-стрит, 221-б, просматривая вечернюю газету и не находя в ней ничего, кроме скучных парламентских дебатов. Холмс лежал на диване — в халате, с закрытыми глазами — и мог бы сойти за спящего, если бы не пальцы, выстукивавшие по подлокотнику какой-то нервный ритм.

— Ватсон, — произнёс он, не открывая глаз. — Отложите газету. Вы уже трижды перечитали один и тот же абзац.

— Откуда вы знаете?

— По звуку. Страницы не шелестят. Значит, вы не переворачиваете. А значит — либо вы заснули, но тогда газета упала бы, — либо застряли на чём-то. Скучная статья, полагаю?

Я уже открыл рот, чтобы ответить, когда с лестницы донеслись шаги. Торопливые, неровные — человек спешил и чуть ли не спотыкался. Миссис Хадсон постучала и впустила посетителя.

Это был мужчина лет сорока пяти, одетый прилично, но как-то рассеянно — жилет застёгнут криво, галстук съехал набок. Большие тёмные глаза, красные от бессонницы или слёз. Мелкие ссадины на пальцах — такие бывают у людей, работающих с тонкими инструментами.

— Мистер Холмс? — голос дрожал. — Мне сказали... я не знал, к кому... Полиция считает, что это я. Но я не убивал дядю.

Холмс сел. Сонливость слетела с него мгновенно — как шелуха.

— Садитесь. Ватсон, налейте джентльмену бренди. — Он подождал, пока посетитель сделает глоток, и продолжил: — Вы — часовщик, ученик своего дяди, работаете в мастерской близ Ламбет-роуд, живёте отдельно, но навещаете его ежедневно. Последние двое суток не спали. Левша. Не женаты.

Мужчина уставился на Холмса с тем выражением, которое я видел десятки раз, — смесь оторопи и восхищения.

— Как вы?...

— Пустяки. Ссадины на пальцах выдают часовщика — мозоли характерного расположения. Ученик — потому что ваш костюм, хоть и приличный, не новый; мастер мог бы позволить лучше. Дядя, а не отец — вы сами назвали его дядей. Ламбет-роуд — глина на ваших ботинках с того участка набережной, я ни с чем её не спутаю. Бессонница — глаза. Левша — бренди вы взяли левой, мозоли тоже на левой. Не женаты — пуговица пришита грубо; жена пришила бы аккуратнее.

— Четыре из шести, — сказал мужчина слабо. — Я не левша, просто правую руку обжёг вчера. И мастерская не на Ламбет-роуд, а на Кеннингтон-лейн. Рядом, впрочем.

Холмс поморщился. Он не любил ошибаться — даже в мелочах.

— Расскажите с самого начала. Ничего не опускайте.

Посетитель, назвавшийся Артуром Стриклендом, рассказал следующее. Его дядя, Генрих Стрикленд, держал часовую мастерскую тридцать лет. Старик был замкнутым, со странностями — впрочем, кто из часовщиков без странностей? (Мысль показалась мне несправедливой, но я промолчал.) Два дня назад Артур пришёл утром и нашёл дверь запертой изнутри. Окна — закрыты. Позвали полицию, взломали дверь. Генрих лежал за рабочим столом, головой на руках. Словно уснул. Врач сказал — отравление, но каким ядом, установить не удалось.

Но самое странное — часы.

В мастерской было сорок семь часов. Напольные, настенные, каминные, карманные — всевозможных размеров и эпох. Все стояли. Все до единых. И каждые показывали разное время.

— Полиция решила, что это я, — Стрикленд сглотнул. — Я единственный наследник. И соседка видела, как я входил накануне вечером. Но я приходил, поговорил с дядей и ушёл! Он был жив!

— Во сколько вы ушли?

— Около девяти.

— И во сколько, по мнению врача, наступила смерть?

— Между десятью вечера и часом ночи. Точнее не берётся.

Тишина.

Холмс поднялся и прошёлся по комнате — три шага туда, три обратно. Остановился у окна. Побарабанил пальцами по стеклу.

— Ватсон, берите шляпу.

***

Мастерская Генриха Стрикленда — тесное помещение в подвальном этаже, низкое, пропахшее маслом и канифолью. Инспектор Лестрейд встретил нас у двери с кислой физиономией.

— Холмс. Я так и знал, что вы появитесь.

— Приятно быть предсказуемым. Покажите мне часы.

Я огляделся. Зрелище было — как бы это выразить — давящим. Десятки часов на стенах, на полках, на полу, и ни одни не тикали. Мёртвая тишина. Гулкая, нехорошая, будто время в этой комнате кончилось вместе с хозяином.

Холмс обошёл мастерскую медленно, останавливаясь у каждых часов. Записывал что-то в блокнот. Потом присел у рабочего стола, достал лупу и принялся изучать поверхность, инструменты, фотографию тела — само тело уже увезли.

— Лестрейд, — он выпрямился. — Вы заметили, что у двух часов задние крышки сняты?

— Ну и что? Он часовщик. Чинил, наверное.

— Наверное, — повторил Холмс задумчиво. Это «наверное» не предвещало Лестрейду ничего хорошего. — А царапины на раме окна? Изнутри?

Лестрейд подошёл к окну. Посмотрел.

— Вижу. И что?

— А то, что окно было открыто. И закрыто снаружи — видите, засов задвинут, но краска на нём потёртая, свежие следы. Кто-то использовал проволоку, чтобы задвинуть засов после того, как вылез наружу. Старый трюк. Действенный.

— Значит, убийца вошёл через дверь и вышел через окно? — спросил я.

— Или через окно и вышел через дверь. Или и то и другое через окно. Пока не важно. — Холмс повернулся к Лестрейду. — Мне нужен полный список показаний всех часов. Точные часы и минуты.

— Зачем?

— Потому что мертвецы не останавливают сорок семь часов по одному. Кто-то сделал это намеренно. А намеренно — значит, со смыслом.

***

Вернулись на Бейкер-стрит за полночь. Холмс разложил на столе лист, где столбиком были выписаны сорок семь показаний. Смотрел на них так, как шахматист смотрит на скверную позицию, — с сосредоточенностью и лёгким раздражением.

Я задремал в кресле.

Проснулся от возгласа.

— Ватсон!

— М-м?

— Это не время. Это координаты.

Он сунул мне лист под нос. Я увидел числа — столбик за столбиком — но смысла не находил. Холмс, впрочем, выглядел так, словно ему только что объяснили устройство вселенной.

— Каждые часы дают два числа: часы и минуты. Разбейте на пары — получите широту и долготу. Старик составил карту. Двадцать три точки — все в Лондоне и пригородах.

— Карту чего?

— Вот это и выясним. Но сначала — кое-что попроще. Я знаю, кто убийца.

Сказал он это так буднично, что я решил — шутит. Но Холмс шутил крайне редко. И всегда неудачно.

— У Генриха Стрикленда был компаньон. Некто Уильям Фаррелл. Лестрейд его не упомянул — Фаррелл якобы уехал в Бирмингем три дня назад. Однако на рабочем столе лежала квитанция из прачечной на Кеннингтон-лейн. На имя Фаррелла. Датирована вчерашним числом.

— Он не уезжал?

— Не уезжал. И ещё: на инструментах — тех двух часах с открытыми крышками — следы крупных рук. Стрикленд был мелким человеком, маленькие ладони. Фаррелл, судя по размеру перчаток на вешалке, — мужчина крупный.

— Но мотив?

Холмс усмехнулся — одной половиной рта, как умел только он.

— Мотив — в часах. Буквально. Завтра докажем.

***

Утро. Дождь. Лондон — серая мокрая тряпка, выжатая не до конца.

Мы с Холмсом и двумя констеблями (Лестрейд, наконец сдавшись, выделил людей) отправились по первому адресу из расшифрованного списка — лавка ростовщика на Уайтчепел. Холмс вошёл, показал значок — он имел несколько поддельных документов, о чём я предпочитаю не распространяться — и попросил предъявить все часы, принесённые на продажу за последний месяц.

Ростовщик — потный толстяк с волосатыми пальцами — выложил три штуки. Холмс взял одни, перевернул, вскрыл заднюю крышку и достал оттуда маленький бумажный свёрток.

Бриллианты.

Чистой воды, безупречной огранки — четыре камня. Я не ювелир. Но даже мне стало ясно, что они стоят столько, сколько весь этот квартал вместе с его крысами.

— Вот ваш мотив, Ватсон. Стрикленд и Фаррелл использовали часовые механизмы для контрабанды. Прятали камни в корпусах и сдавали в ломбарды по всему городу. Координаты на часах — карта тайников, составленная стариком на случай беды.

— Но зачем Фарреллу убивать компаньона?

— Потому что старик решил выйти из дела. Или потребовал другую долю. Или — и это мне кажется наиболее вероятным — узнал, откуда берутся камни. — Он поднёс один из бриллиантов к свету, повертел. — Видите микроскопическую гравировку? Это камни из коллекции герцога Норфолкского. Украдены восемь месяцев назад. Газеты писали — подозревали садовника. А Фаррелл когда-то служил у герцога камердинером. Я проверил ночью; телеграфировал в Норфолк.

— Вы что, вообще не ложились?

— Сон — пустая трата химических ресурсов, Ватсон. Пойдёмте. Нужно найти Фаррелла раньше, чем он поймёт, что часы прочитаны.

***

Фаррелла мы нашли на вокзале Виктория. Он стоял у кассы с маленьким чемоданом — покупал билет до Дувра. Бежал.

Когда констебли подошли, он дёрнулся. На секунду мне показалось — полезет в карман, и я сжал рукоятку своего револьвера. Но нет. Он просто обмяк, словно из него выпустили воздух.

— Старик сам виноват, — сказал он уже в наручниках. — Я предлагал по-хорошему.

Голос ровный, усталый, без злобы. Это было хуже злобы.

***

Вечером, на Бейкер-стрит, Холмс курил трубку и рассматривал потолок. Дождь стучал по окнам. Какой-то экипаж проехал по улице — стук копыт, плеск луж, потом тишина.

— Знаете, что меня больше всего поразило в этом деле, Ватсон?

— Хитроумие старика с часами?

— Нет. То, что он знал. Знал, что Фаррелл опасен. Знал, что его могут убить. Составил карту тайников — на случай, если не успеет рассказать. Сорок семь часов — это не просто улика. Это завещание. Последнее, молчаливое свидетельство человека, который уже не мог говорить.

Он замолчал. Трубка погасла. Холмс не стал разжигать.

— А знаете, что ещё, Ватсон? Он ведь мог просто уехать. Обратиться в полицию. Бросить всё. Но тридцать лет в одной мастерской — это уже не работа. Это приговор, который человек выносит сам себе. Он не смог бросить свои часы.

Я подумал о Генрихе Стрикленде — маленьком старике с маленькими ладонями, который всю жизнь чинил чужое время. И не заметил, как кончилось своё.

Где-то далеко — или не так уж далеко — часы пробили полночь. Холмс потянулся к каминной полке, взял скрипку и начал играть — что-то тихое, незнакомое, без мелодии. Просто звук. Просто вечер. Просто Лондон за окном, мокрый и равнодушный, живущий своей собственной, неостановимой жизнью.