Дело о слепом скрипаче: ненайденная рукопись доктора Ватсона

Среди многочисленных дел, которые мне довелось записать за годы нашего с Холмсом сотрудничества, некоторые так и остались неопубликованными — не по причине их незначительности, а скорее из-за деликатности обстоятельств. Случай со слепым скрипачом принадлежит именно к этой категории.

Осенью 1894 года, вскоре после триумфального возвращения Холмса — о котором я подробно рассказал в «Пустом доме», — мой друг пребывал в одном из тех периодов лихорадочной активности, что обычно сменяли у него дни полнейшей апатии. Три незначительных дела были решены за одну неделю, и Холмс, казалось, изнемогал от скуки.

— Ватсон, — произнёс он однажды утром, не отрываясь от газеты, — мне нужно преступление. Настоящее, запутанное, ни на что не похожее. Иначе, боюсь, скрипка и семипроцентный раствор останутся моими единственными собеседниками.

Я промолчал, ибо давно оставил попытки образумить его в такие минуты. Но судьба, точно услышав его слова, послала нам посетителя.

Миссис Хадсон ввела в комнату старика. Он был невысок, худ, одет в чистый, но заметно поношенный сюртук. Левой рукой он крепко прижимал к себе футляр от скрипки, а правой держался за поводок крупной лохматой дворняги, которая уверенно вела его между стульями. Глаза старика были закрыты тёмными очками, но даже без них стало бы ясно: этот человек не видит.

— Мистер Холмс? — голос его оказался неожиданно звучным. — Меня зовут Томас Блайнд, хотя на улицах меня знают просто как Тома-скрипача. Я пришёл к вам, потому что полиция отказалась меня выслушать.

Холмс мгновенно оживился. Он указал на кресло, хотя, разумеется, старик не мог видеть этого жеста.

— Прошу вас, садитесь. Ватсон, пожалуйста, помогите джентльмену. — И когда Том устроился в кресле, а пёс улёгся у его ног, мой друг продолжил: — Вы играете на скрипке в районе Монтегю-стрит, ваш пёс — помесь ирландского волкодава с чем-то неопределённым, и вы ослепли не от рождения, а лет десять-пятнадцать назад. Кроме того, вы бывший моряк.

Старик вздрогнул. Я, впрочем, давно перестал удивляться.

— Всё верно, сэр. Потерял зрение в девяносто первом. А до этого — тридцать лет в торговом флоте. Но как вы...

— Пустяки. Расскажите лучше о том, что привело вас сюда.

Том Блайнд собрался с мыслями и начал:

— Позавчера, сэр, около десяти вечера, я возвращался домой по Монтегю-стрит. Ночь была тихая, безветренная. Расти — это мой пёс — вдруг остановился и зарычал. Тогда я и услышал. Из дома номер семнадцать, который, как мне известно, стоит пустым уже больше года. Женский крик, приглушённый, будто рот зажимали. Потом звук борьбы — мебель двигали, или что-то тяжёлое волочили по полу. И мужской голос, очень тихий, но отчётливый: «Не дёргайся, хуже будет.»

Холмс подался вперёд.

— Продолжайте.

— Я стал стучать в дверь. Тщетно. Позвал на помощь, но улица была пуста. Тогда я отправился в полицейский участок. Констебль выслушал меня... с тем особым терпением, какое обычно проявляют к людям моего положения. Сходил к дому, обошёл его и доложил, что всё заперто и никаких следов нет. Мне посоветовали не беспокоиться.

— И вы не послушались.

— Я не мог, мистер Холмс. Я стар и слеп, но уши мои — мой хлеб. Тридцать лет я различал скрип такелажа в штормовую ночь, и поверьте: я знаю разницу между кошкой на чердаке и женщиной, которую уводят силой.

Наступила тишина. Холмс поднялся — я узнал это по скрипу половицы у камина, где он обычно вставал, принимая решение.

— Ватсон, берите револьвер. Мистер Блайнд, вы окажете нам честь, если проводите нас к этому дому. Ваши уши могут понадобиться больше, чем мои глаза.

Мы прибыли на Монтегю-стрит через двадцать минут. Дом номер семнадцать являл собой обычный лондонский таунхаус середины века, мрачноватый, с заколоченным нижним окном и облупившейся краской на двери. Однако Холмс, едва взглянув на крыльцо, присвистнул.

— Замок менялся, Ватсон. Новый, и совсем недавно. А пыль на ступенях — смотрите — нарушена множественными следами. Не одна пара ног. Вот мужские ботинки, вот женские...

Он достал из кармана набор отмычек, с которым не расставался в определённые периоды своей карьеры, и через минуту мы были внутри.

Дом оказался не совсем пуст. В одной из верхних комнат мы обнаружили странную картину: стул, к которому была привязана верёвка — разрезанная, — нотные листы, разбросанные по полу, и слабый запах хлороформа.

— Её здесь держали, — Холмс опустился на колени, изучая пол. — Минимум сутки. Кормили, судя по крошкам. А потом увели — вероятно, вчера ночью, после визита вашего констебля, мистер Блайнд. Визит полиции, как это ни парадоксально, ускорил события.

— Но кто она? — спросил я.

Холмс поднял с пола нотный лист и усмехнулся.

— Обратите внимание: это не типографская печать, а рукопись. Профессиональный нотный почерк, причём левша — видите характерный наклон штилей? И здесь, в углу — инициалы «А. М.» Могу предположить, что это связано с Альбертой Маршалл.

— Пианистка? — я припомнил это имя. — Она давала концерт в Вигмор-холле на прошлой неделе.

— Давала. И не появилась на следующем, который был назначен на вчера. Я прочёл об отмене в утренней газете и не придал значения. Теперь придаю.

Расследование, которое за этим последовало, заняло три дня. Холмс, по своему обыкновению, исчезал на часы, возвращаясь с запахом грима, угольной пыли или конского навоза. Том Блайнд оказался бесценным союзником: его знание звуков ночного Лондона, его связи среди уличных музыкантов — целой невидимой сети, о существовании которой я прежде не подозревал — открывали двери, закрытые для Скотленд-Ярда.

Развязка наступила неожиданно. Альберту Маршалл обнаружили живой и невредимой в подвале антикварной лавки на Портобелло-роуд. Похитителем оказался её собственный импресарио, Джеймс Уинтерботтом, задумавший грандиозную аферу со страховкой. Предполагалось, что «трагическое исчезновение» поднимет цену уже записанных граммофонных пластинок до астрономических сумм.

— Заурядная жадность, — констатировал Холмс, набивая трубку, когда мы вернулись на Бейкер-стрит. — Но метод был любопытен. Использовать пустой дом на Монтегю-стрит... Знаете ли вы, Ватсон, что именно на этой улице я снимал свою первую комнату, когда приехал в Лондон? Забавное совпадение.

Он помолчал, затем добавил с необычной для него мягкостью:

— А этот Том Блайнд — замечательный человек. Потерявший зрение, но сохранивший то, чего лишены многие зрячие: способность по-настоящему слышать мир вокруг себя. Мне бы хотелось думать, что мои скромные способности к наблюдению имеют с этим нечто общее.

Я записал его слова дословно, ибо Холмс редко говорил подобные вещи. И хотя это дело не принесло ему ни славы, ни гонорара, я убеждён, что оно доставило ему удовлетворение особого рода — то самое, ради которого он, в конечном счёте, и занимался своим ремеслом.