Лента контента

Я долго колебался, стоит ли вносить эту историю в мои записки. Холмс, без сомнения, был бы против — не из скромности, а из какого-то странного, чисто кошачьего чувства собственности: он предпочитал хранить свои ранние дела как скупец хранит монеты — в темноте и тишине, подальше от чужих глаз. Но Холмс не перечитает. Не в этот раз.

Март 1882 года выдался паршивым. Рана в плече, привезённая из Афганистана, ныла к перемене погоды, а погода в том марте менялась так часто, будто сам Господь Бог не мог определиться с сезоном. Я коротал дни за газетами. Холмс — за опытами. Мы существовали в тихом параллельном соседстве, и я уже начал думать, что после истории с Джефферсоном Хоупом он потерял интерес к сыскному делу.

Ничего подобного.

В четверг — числа я не помню, записная книжка тех лет давно утрачена — в нашу гостиную на Бейкер-стрит поднялась женщина лет тридцати пяти, в тёмном платье с высоким воротником и в перчатках, которые она не сняла за всё время визита. Это я запомнил отчётливо; перчатки. Коричневые, лайковые, слишком хорошие для её платья.

— Миссис Ирвин, — представилась она, и голос у неё был ровный, без дрожи, как у человека, который уже перешагнул через свой страх и теперь просто делает то, что должен. — Я служу гувернанткой в доме мистера Эдварда Пратта, торговца шёлком. Арлингтон-роуд, Кэмден.

Холмс не шевельнулся в кресле. Даже не открыл глаз. Я уже хотел было извиниться за его манеры, но он заговорил:

— Вы левша, миссис Ирвин. Вдова. Прежде жили значительно лучше. В дом мистера Пратта поступили не более четырёх месяцев назад и уже подумываете уйти — но не уходите. Почему?

Она побледнела.

— Потому что мне некуда, — сказала она просто.

— Разумеется. Продолжайте.

История, которую она рассказала, была — как бы это выразить — негромкой. Не было в ней ни крови, ни выстрелов, ни гончих на болотах. Мистер Пратт, вдовец пятидесяти двух лет, отец двух дочерей, последние шесть недель получал жёлтые конверты. Конверты без обратного адреса, без марки — кто-то просовывал их под дверь рано утром, до прихода прислуги. Внутри — чистая бумага. Ни слова. Ни знака.

— Пустая бумага? — переспросил я.

— Совершенно пустая, доктор Ватсон. Я сама держала её на свет — ничего.

Холмс наконец открыл глаза.

— Сколько конвертов?

— Семь. Каждый понедельник.

— И что пропадает после каждого?

Миссис Ирвин вздрогнула. Заметно — всем телом, от плеч до кончиков тех самых лайковых перчаток.

— Откуда вы...

— У вас на среднем пальце правой руки — вы левша, стало быть, на рабочей руке — свежая мозоль от ключа. Большого ключа. Вы стали запирать что-то, чего раньше не запирали. Значит, из дома пропадают вещи, и вы, как ответственное лицо, пытаетесь это предотвратить. Что именно?

— Серебро, — сказала она. — Столовое серебро. После каждого конверта — ровно один предмет. Ложка, вилка, нож, солонка... Полиция считает, что это кухарка.

— Полиция, — Холмс произнёс это слово так, словно выплёвывал виноградную косточку. — Естественно. А кухарка?

— Клянётся, что не брала. Я ей верю.

— Почему?

— Потому что пропажи начались с конвертами. Не раньше. Кухарка служит в доме девять лет.

Что-то дёрнулось в лице Холмса — не улыбка, нет; скорее то выражение, которое появляется у охотничьей собаки, когда она берёт след. Он встал, подошёл к окну, постоял спиной к нам секунд двадцать. Или тридцать. Кто считал.

— Конверты вы принесли?

— Один. Последний.

Она достала из ридикюля конверт — действительно жёлтый, дешёвой бумаги, без надписей. Холмс взял его, поднёс к носу, понюхал. Вытащил лист — обычную писчую бумагу, чистую с обеих сторон.

— Ватсон, будьте добры, зажгите спиртовку.

Я повиновался. Холмс поднёс лист к огню — не вплотную, на расстоянии трёх-четырёх дюймов — и медленно повёл им над пламенем. Секунд через тридцать на бумаге начали проступать буквы. Коричневатые, неровные, написанные чем-то вроде лукового сока или разбавленного молока.

«ВО ВТОРНИК. БУФЕТ В СТОЛОВОЙ. ТРЕТИЙ ЯЩИК СПРАВА.»

Миссис Ирвин прижала руку ко рту.

— Инструкция, — сказал Холмс с холодным удовлетворением. — Кто-то даёт указания вашему вору. Вопрос — кому и, главное, зачем так сложно. Серебро? Ерунда. Столовое серебро мистера Пратта не стоит и пятой части подобных усилий. Нет, миссис Ирвин. Тут не серебро. Тут что-то другое.

Он повернулся ко мне.

— Ватсон, отложите газету. Мы едем в Кэмден.

Дом на Арлингтон-роуд оказался основательным, но мрачноватым — из тех кирпичных лондонских домов, которые выглядят так, будто построены не для жизни, а для хранения чего-то. Дождь начался, пока мы шли от кэба к двери. Мелкий, злой, мартовский — из тех, которые не столько мочат, сколько оскорбляют.

Мистер Пратт принял нас в кабинете. Грузный человек с рыхлым лицом и бакенбардами, которые, по моему впечатлению, должны были компенсировать отсутствие подбородка. Он был раздражён.

— Я не звал никакого детектива, — заявил он сразу. — Это всё Ирвин. Женская нервозность. Кухарка ворует ложки — обычная история.

Холмс не стал спорить. Он вообще не стал с ним разговаривать — что, признаться, показалось мне тогда верхом невежливости. Вместо этого он попросил осмотреть дом.

Мы прошли комнаты одну за другой. Холмс трогал стены. Простукивал панели. Опустился на четвереньки в коридоре второго этажа и принялся разглядывать плинтус через увеличительное стекло. Я стоял рядом и чувствовал себя идиотом — ощущение, к которому впоследствии привык, но тогда ещё нет.

— Здесь, — сказал он вдруг.

Он ткнул пальцем в стену. Точнее — в узкую щель между двумя панелями обшивки.

— Видите? Свежие царапины. Кто-то регулярно сдвигает эту панель. За ней — полость. Старые дома полны таких пустот; строители прошлого века были практичными людьми.

Он надавил — панель подалась. За ней обнаружилось пространство шириной в полтора фута и высотой в рост человека; что-то вроде вертикального шкафа между стенами. Внутри — пусто. Только пыль. И следы ног.

— Кто-то входит в дом через эту полость, — сказал Холмс. — Регулярно. По понедельникам просовывает конверт под дверь — это сигнал, что визит состоялся. По вторникам — забирает то, что указано в послании. Но серебро — прикрытие. Его берут понемногу, чтобы создать впечатление обычного воровства. Настоящая цель — бумаги мистера Пратта.

Он помолчал. Потом — негромко, почти себе:

— Мне нужно увидеть, кто придёт во вторник.

Вторник мы провели в том самом коридоре, за портьерой, в полной темноте. Восемь часов. Спина моя до сих пор помнит тот вечер; ноги тоже, и шея, и каждый позвонок, который у меня имеется. Холмс стоял неподвижно — я иногда сомневался, дышит ли он вообще.

В половине третьего ночи панель сдвинулась.

Человек, который вышел из стены, был худ, невысок и двигался с ловкостью, выдававшей долгую практику. Не первый раз. Не десятый. Он прошёл мимо нас — буквально в двух шагах — и направился к кабинету Пратта. Холмс дал ему войти. Подождал ровно минуту. Я считал секунды. Потом он шагнул к двери кабинета и распахнул её.

Человек стоял у секретера, перебирая бумаги. Он обернулся — и я увидел лицо, которое показалось мне странно знакомым. Те же рыхлые черты. Тот же отсутствующий подбородок. Только тоньше, суше, как будто кто-то взял лицо Эдварда Пратта и сжал его в кулаке.

— Боже мой, — сказал я.

— Именно, — подтвердил Холмс. — Ватсон, позвольте представить вам мистера Артура Пратта. Младший брат нашего клиента. Объявленный умершим в Калькутте три года назад.

Артур Пратт — он действительно оказался братом; не двойником, не совпадением — инсценировал свою смерть в Индии, чтобы избежать долговых обязательств. Вернувшись в Лондон под чужим именем, он обнаружил, что старший брат прибрал к рукам не только семейное дело, но и его долю наследства. Бумаги, которые Артур искал, — завещание отца, оригинал — хранились где-то в доме. Серебро он брал из злости. Или из голода. Или и из того, и из другого — мотивы у живых людей редко бывают чистыми, как в романах.

Дело не попало в газеты. Братья договорились между собой — как именно, я не знаю и, откровенно говоря, знать не хочу. Холмс получил гонорар в пять гиней и, кажется, остался доволен — хотя с Холмсом никогда нельзя быть уверенным.

— Забавно, — сказал он в тот вечер, раскуривая трубку. — Жёлтый конверт. Луковый сок вместо настоящего письма. Тайный ход в стене. Звучит как дешёвый роман, а на деле — два брата делят отцовское наследство. Вся мировая криминалистика, Ватсон, сводится к деньгам и обидам. Остальное — декорации.

Я промолчал. Тогда мне показалось, что он неправ. Потом — прошли годы, прошли десятки дел, прошла целая жизнь — и я понял, что он был прав чаще, чем мне хотелось бы признать. Хотя, пожалуй, не всегда. Не всегда.

Среди многочисленных дел, которые мне довелось записать за годы нашего с Холмсом сотрудничества, некоторые так и остались неопубликованными — не по причине их незначительности, а скорее из-за деликатности обстоятельств. Случай со слепым скрипачом принадлежит именно к этой категории.

Осенью 1894 года, вскоре после триумфального возвращения Холмса — о котором я подробно рассказал в «Пустом доме», — мой друг пребывал в одном из тех периодов лихорадочной активности, что обычно сменяли у него дни полнейшей апатии. Три незначительных дела были решены за одну неделю, и Холмс, казалось, изнемогал от скуки.

— Ватсон, — произнёс он однажды утром, не отрываясь от газеты, — мне нужно преступление. Настоящее, запутанное, ни на что не похожее. Иначе, боюсь, скрипка и семипроцентный раствор останутся моими единственными собеседниками.

Я промолчал, ибо давно оставил попытки образумить его в такие минуты. Но судьба, точно услышав его слова, послала нам посетителя.

Миссис Хадсон ввела в комнату старика. Он был невысок, худ, одет в чистый, но заметно поношенный сюртук. Левой рукой он крепко прижимал к себе футляр от скрипки, а правой держался за поводок крупной лохматой дворняги, которая уверенно вела его между стульями. Глаза старика были закрыты тёмными очками, но даже без них стало бы ясно: этот человек не видит.

— Мистер Холмс? — голос его оказался неожиданно звучным. — Меня зовут Томас Блайнд, хотя на улицах меня знают просто как Тома-скрипача. Я пришёл к вам, потому что полиция отказалась меня выслушать.

Холмс мгновенно оживился. Он указал на кресло, хотя, разумеется, старик не мог видеть этого жеста.

— Прошу вас, садитесь. Ватсон, пожалуйста, помогите джентльмену. — И когда Том устроился в кресле, а пёс улёгся у его ног, мой друг продолжил: — Вы играете на скрипке в районе Монтегю-стрит, ваш пёс — помесь ирландского волкодава с чем-то неопределённым, и вы ослепли не от рождения, а лет десять-пятнадцать назад. Кроме того, вы бывший моряк.

Старик вздрогнул. Я, впрочем, давно перестал удивляться.

— Всё верно, сэр. Потерял зрение в девяносто первом. А до этого — тридцать лет в торговом флоте. Но как вы...

— Пустяки. Расскажите лучше о том, что привело вас сюда.

Том Блайнд собрался с мыслями и начал:

— Позавчера, сэр, около десяти вечера, я возвращался домой по Монтегю-стрит. Ночь была тихая, безветренная. Расти — это мой пёс — вдруг остановился и зарычал. Тогда я и услышал. Из дома номер семнадцать, который, как мне известно, стоит пустым уже больше года. Женский крик, приглушённый, будто рот зажимали. Потом звук борьбы — мебель двигали, или что-то тяжёлое волочили по полу. И мужской голос, очень тихий, но отчётливый: «Не дёргайся, хуже будет.»

Холмс подался вперёд.

— Продолжайте.

— Я стал стучать в дверь. Тщетно. Позвал на помощь, но улица была пуста. Тогда я отправился в полицейский участок. Констебль выслушал меня... с тем особым терпением, какое обычно проявляют к людям моего положения. Сходил к дому, обошёл его и доложил, что всё заперто и никаких следов нет. Мне посоветовали не беспокоиться.

— И вы не послушались.

— Я не мог, мистер Холмс. Я стар и слеп, но уши мои — мой хлеб. Тридцать лет я различал скрип такелажа в штормовую ночь, и поверьте: я знаю разницу между кошкой на чердаке и женщиной, которую уводят силой.

Наступила тишина. Холмс поднялся — я узнал это по скрипу половицы у камина, где он обычно вставал, принимая решение.

— Ватсон, берите револьвер. Мистер Блайнд, вы окажете нам честь, если проводите нас к этому дому. Ваши уши могут понадобиться больше, чем мои глаза.

Мы прибыли на Монтегю-стрит через двадцать минут. Дом номер семнадцать являл собой обычный лондонский таунхаус середины века, мрачноватый, с заколоченным нижним окном и облупившейся краской на двери. Однако Холмс, едва взглянув на крыльцо, присвистнул.

— Замок менялся, Ватсон. Новый, и совсем недавно. А пыль на ступенях — смотрите — нарушена множественными следами. Не одна пара ног. Вот мужские ботинки, вот женские...

Он достал из кармана набор отмычек, с которым не расставался в определённые периоды своей карьеры, и через минуту мы были внутри.

Дом оказался не совсем пуст. В одной из верхних комнат мы обнаружили странную картину: стул, к которому была привязана верёвка — разрезанная, — нотные листы, разбросанные по полу, и слабый запах хлороформа.

— Её здесь держали, — Холмс опустился на колени, изучая пол. — Минимум сутки. Кормили, судя по крошкам. А потом увели — вероятно, вчера ночью, после визита вашего констебля, мистер Блайнд. Визит полиции, как это ни парадоксально, ускорил события.

— Но кто она? — спросил я.

Холмс поднял с пола нотный лист и усмехнулся.

— Обратите внимание: это не типографская печать, а рукопись. Профессиональный нотный почерк, причём левша — видите характерный наклон штилей? И здесь, в углу — инициалы «А. М.» Могу предположить, что это связано с Альбертой Маршалл.

— Пианистка? — я припомнил это имя. — Она давала концерт в Вигмор-холле на прошлой неделе.

— Давала. И не появилась на следующем, который был назначен на вчера. Я прочёл об отмене в утренней газете и не придал значения. Теперь придаю.

Расследование, которое за этим последовало, заняло три дня. Холмс, по своему обыкновению, исчезал на часы, возвращаясь с запахом грима, угольной пыли или конского навоза. Том Блайнд оказался бесценным союзником: его знание звуков ночного Лондона, его связи среди уличных музыкантов — целой невидимой сети, о существовании которой я прежде не подозревал — открывали двери, закрытые для Скотленд-Ярда.

Развязка наступила неожиданно. Альберту Маршалл обнаружили живой и невредимой в подвале антикварной лавки на Портобелло-роуд. Похитителем оказался её собственный импресарио, Джеймс Уинтерботтом, задумавший грандиозную аферу со страховкой. Предполагалось, что «трагическое исчезновение» поднимет цену уже записанных граммофонных пластинок до астрономических сумм.

— Заурядная жадность, — констатировал Холмс, набивая трубку, когда мы вернулись на Бейкер-стрит. — Но метод был любопытен. Использовать пустой дом на Монтегю-стрит... Знаете ли вы, Ватсон, что именно на этой улице я снимал свою первую комнату, когда приехал в Лондон? Забавное совпадение.

Он помолчал, затем добавил с необычной для него мягкостью:

— А этот Том Блайнд — замечательный человек. Потерявший зрение, но сохранивший то, чего лишены многие зрячие: способность по-настоящему слышать мир вокруг себя. Мне бы хотелось думать, что мои скромные способности к наблюдению имеют с этим нечто общее.

Я записал его слова дословно, ибо Холмс редко говорил подобные вещи. И хотя это дело не принесло ему ни славы, ни гонорара, я убеждён, что оно доставило ему удовлетворение особого рода — то самое, ради которого он, в конечном счёте, и занимался своим ремеслом.