Лента контента

Эту историю я долго не решался предать бумаге. Даже теперь, когда столько лет отделяет меня от тех событий, рука моя медлит. Есть дела, которые не укладываются в привычные рамки криминальной хроники, — дела, в которых ужас подступает не от жестокости убийцы, а от чего-то неуловимого, чему я, человек науки и бывший военный хирург, затрудняюсь подобрать название.

Было начало декабря 1895 года. Лондон тонул в жёлтом тумане — не в том элегантном поэтическом тумане, который так любят описывать романисты, а в настоящем, едком, отравляющем. Холмс не выходил из дома третий день. Он сидел в кресле, уставившись в потолок, и периодически извлекал из скрипки звуки, от которых миссис Хадсон, по её собственным словам, хотелось «выброситься из окна, если бы в окне было что-нибудь видно».

Инспектор Лестрейд появился без предупреждения — мокрый, бледный и заметно нервничающий. Это само по себе было необычно: за годы знакомства я привык видеть его самодовольным или раздражённым, но не испуганным.

— Джузеппе Фальконе, — сказал он, даже не сняв пальто. — Кукольник. Итальянец. Найден мёртвым сегодня утром в своей мастерской на Кларкенуэлл-роуд. Задушен.

Холмс наконец-то опустил взгляд с потолка.

— Задушен — это случается, — заметил он лениво.

— Задушен, мистер Холмс, струнами от марионетки. Его собственной марионетки. А дверь мастерской была заперта изнутри.

Пауза. Холмс медленно положил скрипку в футляр — жест, который я научился распознавать как высшую степень заинтересованности.

— Ватсон, наши пальто.

Мастерская Фальконе располагалась в полуподвальном помещении, куда вела крутая каменная лестница. Первое, что поразило меня при входе, — марионетки. Их были десятки, возможно, сотни. Они свисали со стен, с потолочных балок, занимали каждый угол. Арлекины, рыцари, принцессы, черти с алыми рожками — и все они, покачиваясь от сквозняка, созданного нашим появлением, словно повернулись в нашу сторону.

Но самое поразительное ожидало нас в центре комнаты. Там стояло резное деревянное кресло с высокой спинкой, и в нём сидела кукла — в человеческий рост. Закинув ногу на ногу. Со стеклянными глазами, которые ловили свет полицейского фонаря и, казалось, следили за каждым нашим движением.

А на полу перед этим креслом лежал Джузеппе Фальконе. Маленький, седой, с аккуратной бородкой. Мёртвый. Тонкие кукольные струны впились в его шею, оставив глубокие, ровные борозды.

Лестрейд кашлянул.

— Дверь мы взломали. Заперта изнутри на засов. Окно — видите — зарешечено. Вентиляция слишком узкая даже для ребёнка. Никаких потайных ходов, мы проверили. Мои люди в тупике.

Холмс не слушал. Он уже опустился на колени возле тела, изучая струны. Потом поднялся, подошёл к кукле в кресле и долго смотрел ей в лицо. Провёл пальцем по щеке — дерево. Проверил суставы — шарнирные, подвижные.

— Ватсон, взгляните на правую руку куклы.

Я подошёл. В деревянных пальцах было зажато нечто — высохший лепесток розы. Тёмно-красный, почти чёрный.

— И ещё, — Холмс указал на рабочий верстак. — Видите эти инструменты? Их сдвинули. Торопливо, недавно. Кто-то искал здесь что-то или убирал следы.

— Но как убийца вошёл и вышел? — не выдержал Лестрейд.

Холмс позволил себе одну из тех тонких улыбок, которые я так хорошо знал и которые так раздражали представителей закона.

— Кто сказал, что убийца входил и выходил, инспектор?

Три дня. Столько понадобилось Холмсу, чтобы распутать этот клубок, — и большую часть этого времени он провёл не в мастерской, а в итальянском квартале, среди кукольников, старых эмигрантов и владельцев крошечных кафе, где подавали кофе такой крепости, что у меня дрожали руки до вечера.

История, которую он восстановил по фрагментам, оказалась одновременно прозаичной и чудовищной.

Фальконе прибыл в Лондон двадцать лет назад из Палермо, оставив там партнёра — некоего Сальваторе Грассо. Партнёрство их было творческим: Фальконе вырезал кукол, Грассо управлял ими на сцене. Вместе они создали знаменитый в Сицилии кукольный театр. Но Фальконе бежал, прихватив секретный механизм — устройство, позволяющее одному человеку управлять куклой в человеческий рост так, что она двигалась почти как живая.

— Грассо приехал в Лондон месяц назад, — объяснил Холмс, расхаживая по нашей гостиной. — Он нашёл Фальконе и потребовал вернуть механизм. Фальконе отказал. И тогда Грассо совершил одновременно месть и демонстрацию своего мастерства.

— Но запертая дверь! — воскликнул я.

— Дверь, Ватсон, была заперта самим Фальконе. Он запирался каждый вечер — привычка напуганного человека. Грассо пробрался в мастерскую заранее, днём, когда Фальконе выходил за провизией, и спрятался. Он дождался ночи. Он знал, что Фальконе непременно запрётся. И когда старик уснул в кресле за работой...

— Грассо его задушил.

— Струнами от марионетки, которую Фальконе когда-то украл. Символическое убийство, Ватсон. А затем — и вот это поистине мастерский штрих — он усадил куклу в кресло хозяина, как последнюю насмешку, и покинул мастерскую через единственный путь, который полиция не догадалась проверить.

— Какой?

— Угольный люк. В мастерской есть старый, заложенный кирпичом камин. За каминной решёткой — люк, ведущий в угольный погреб, а оттуда — наружу. Лестрейд проверял вентиляцию и окна, но не камин. Грассо, к слову, был человеком необычайно худощавого телосложения — профессиональная необходимость: кукольник должен быть невидим за ширмой.

Грассо арестовали на следующее утро — он пытался сесть на пароход до Кале с чемоданом, в котором лежал тот самый механизм. Лепесток розы, найденный в руке куклы, оказался его визитной карточкой: в Палермо существует старинный обычай — оставлять красную розу на могиле преданного друга. Или врага, смотря с какой стороны предательства вы стоите.

Вечером, когда всё было кончено, Холмс долго сидел у камина, не зажигая огня. Наконец он произнёс:

— Знаете, что поражает меня более всего, Ватсон? Не изобретательность убийства и не ловкость побега. А то, что два человека могут посвятить жизнь созданию красоты — деревянных кукол, движущихся как живые, — и в итоге использовать своё искусство для уничтожения друг друга. Марионетка в кресле мертвеца... Я повидал немало жутких сцен, но эта будет сниться мне долго.

Он оказался прав. Она снится и мне.

Среди многочисленных дел, которые мне довелось записать за годы нашего с Холмсом сотрудничества, некоторые так и остались неопубликованными — не по причине их незначительности, а скорее из-за деликатности обстоятельств. Случай со слепым скрипачом принадлежит именно к этой категории.

Осенью 1894 года, вскоре после триумфального возвращения Холмса — о котором я подробно рассказал в «Пустом доме», — мой друг пребывал в одном из тех периодов лихорадочной активности, что обычно сменяли у него дни полнейшей апатии. Три незначительных дела были решены за одну неделю, и Холмс, казалось, изнемогал от скуки.

— Ватсон, — произнёс он однажды утром, не отрываясь от газеты, — мне нужно преступление. Настоящее, запутанное, ни на что не похожее. Иначе, боюсь, скрипка и семипроцентный раствор останутся моими единственными собеседниками.

Я промолчал, ибо давно оставил попытки образумить его в такие минуты. Но судьба, точно услышав его слова, послала нам посетителя.

Миссис Хадсон ввела в комнату старика. Он был невысок, худ, одет в чистый, но заметно поношенный сюртук. Левой рукой он крепко прижимал к себе футляр от скрипки, а правой держался за поводок крупной лохматой дворняги, которая уверенно вела его между стульями. Глаза старика были закрыты тёмными очками, но даже без них стало бы ясно: этот человек не видит.

— Мистер Холмс? — голос его оказался неожиданно звучным. — Меня зовут Томас Блайнд, хотя на улицах меня знают просто как Тома-скрипача. Я пришёл к вам, потому что полиция отказалась меня выслушать.

Холмс мгновенно оживился. Он указал на кресло, хотя, разумеется, старик не мог видеть этого жеста.

— Прошу вас, садитесь. Ватсон, пожалуйста, помогите джентльмену. — И когда Том устроился в кресле, а пёс улёгся у его ног, мой друг продолжил: — Вы играете на скрипке в районе Монтегю-стрит, ваш пёс — помесь ирландского волкодава с чем-то неопределённым, и вы ослепли не от рождения, а лет десять-пятнадцать назад. Кроме того, вы бывший моряк.

Старик вздрогнул. Я, впрочем, давно перестал удивляться.

— Всё верно, сэр. Потерял зрение в девяносто первом. А до этого — тридцать лет в торговом флоте. Но как вы...

— Пустяки. Расскажите лучше о том, что привело вас сюда.

Том Блайнд собрался с мыслями и начал:

— Позавчера, сэр, около десяти вечера, я возвращался домой по Монтегю-стрит. Ночь была тихая, безветренная. Расти — это мой пёс — вдруг остановился и зарычал. Тогда я и услышал. Из дома номер семнадцать, который, как мне известно, стоит пустым уже больше года. Женский крик, приглушённый, будто рот зажимали. Потом звук борьбы — мебель двигали, или что-то тяжёлое волочили по полу. И мужской голос, очень тихий, но отчётливый: «Не дёргайся, хуже будет.»

Холмс подался вперёд.

— Продолжайте.

— Я стал стучать в дверь. Тщетно. Позвал на помощь, но улица была пуста. Тогда я отправился в полицейский участок. Констебль выслушал меня... с тем особым терпением, какое обычно проявляют к людям моего положения. Сходил к дому, обошёл его и доложил, что всё заперто и никаких следов нет. Мне посоветовали не беспокоиться.

— И вы не послушались.

— Я не мог, мистер Холмс. Я стар и слеп, но уши мои — мой хлеб. Тридцать лет я различал скрип такелажа в штормовую ночь, и поверьте: я знаю разницу между кошкой на чердаке и женщиной, которую уводят силой.

Наступила тишина. Холмс поднялся — я узнал это по скрипу половицы у камина, где он обычно вставал, принимая решение.

— Ватсон, берите револьвер. Мистер Блайнд, вы окажете нам честь, если проводите нас к этому дому. Ваши уши могут понадобиться больше, чем мои глаза.

Мы прибыли на Монтегю-стрит через двадцать минут. Дом номер семнадцать являл собой обычный лондонский таунхаус середины века, мрачноватый, с заколоченным нижним окном и облупившейся краской на двери. Однако Холмс, едва взглянув на крыльцо, присвистнул.

— Замок менялся, Ватсон. Новый, и совсем недавно. А пыль на ступенях — смотрите — нарушена множественными следами. Не одна пара ног. Вот мужские ботинки, вот женские...

Он достал из кармана набор отмычек, с которым не расставался в определённые периоды своей карьеры, и через минуту мы были внутри.

Дом оказался не совсем пуст. В одной из верхних комнат мы обнаружили странную картину: стул, к которому была привязана верёвка — разрезанная, — нотные листы, разбросанные по полу, и слабый запах хлороформа.

— Её здесь держали, — Холмс опустился на колени, изучая пол. — Минимум сутки. Кормили, судя по крошкам. А потом увели — вероятно, вчера ночью, после визита вашего констебля, мистер Блайнд. Визит полиции, как это ни парадоксально, ускорил события.

— Но кто она? — спросил я.

Холмс поднял с пола нотный лист и усмехнулся.

— Обратите внимание: это не типографская печать, а рукопись. Профессиональный нотный почерк, причём левша — видите характерный наклон штилей? И здесь, в углу — инициалы «А. М.» Могу предположить, что это связано с Альбертой Маршалл.

— Пианистка? — я припомнил это имя. — Она давала концерт в Вигмор-холле на прошлой неделе.

— Давала. И не появилась на следующем, который был назначен на вчера. Я прочёл об отмене в утренней газете и не придал значения. Теперь придаю.

Расследование, которое за этим последовало, заняло три дня. Холмс, по своему обыкновению, исчезал на часы, возвращаясь с запахом грима, угольной пыли или конского навоза. Том Блайнд оказался бесценным союзником: его знание звуков ночного Лондона, его связи среди уличных музыкантов — целой невидимой сети, о существовании которой я прежде не подозревал — открывали двери, закрытые для Скотленд-Ярда.

Развязка наступила неожиданно. Альберту Маршалл обнаружили живой и невредимой в подвале антикварной лавки на Портобелло-роуд. Похитителем оказался её собственный импресарио, Джеймс Уинтерботтом, задумавший грандиозную аферу со страховкой. Предполагалось, что «трагическое исчезновение» поднимет цену уже записанных граммофонных пластинок до астрономических сумм.

— Заурядная жадность, — констатировал Холмс, набивая трубку, когда мы вернулись на Бейкер-стрит. — Но метод был любопытен. Использовать пустой дом на Монтегю-стрит... Знаете ли вы, Ватсон, что именно на этой улице я снимал свою первую комнату, когда приехал в Лондон? Забавное совпадение.

Он помолчал, затем добавил с необычной для него мягкостью:

— А этот Том Блайнд — замечательный человек. Потерявший зрение, но сохранивший то, чего лишены многие зрячие: способность по-настоящему слышать мир вокруг себя. Мне бы хотелось думать, что мои скромные способности к наблюдению имеют с этим нечто общее.

Я записал его слова дословно, ибо Холмс редко говорил подобные вещи. И хотя это дело не принесло ему ни славы, ни гонорара, я убеждён, что оно доставило ему удовлетворение особого рода — то самое, ради которого он, в конечном счёте, и занимался своим ремеслом.