Лента контента

Эту историю я долго не решался предать бумаге. Даже теперь, когда столько лет отделяет меня от тех событий, рука моя медлит. Есть дела, которые не укладываются в привычные рамки криминальной хроники, — дела, в которых ужас подступает не от жестокости убийцы, а от чего-то неуловимого, чему я, человек науки и бывший военный хирург, затрудняюсь подобрать название.

Было начало декабря 1895 года. Лондон тонул в жёлтом тумане — не в том элегантном поэтическом тумане, который так любят описывать романисты, а в настоящем, едком, отравляющем. Холмс не выходил из дома третий день. Он сидел в кресле, уставившись в потолок, и периодически извлекал из скрипки звуки, от которых миссис Хадсон, по её собственным словам, хотелось «выброситься из окна, если бы в окне было что-нибудь видно».

Инспектор Лестрейд появился без предупреждения — мокрый, бледный и заметно нервничающий. Это само по себе было необычно: за годы знакомства я привык видеть его самодовольным или раздражённым, но не испуганным.

— Джузеппе Фальконе, — сказал он, даже не сняв пальто. — Кукольник. Итальянец. Найден мёртвым сегодня утром в своей мастерской на Кларкенуэлл-роуд. Задушен.

Холмс наконец-то опустил взгляд с потолка.

— Задушен — это случается, — заметил он лениво.

— Задушен, мистер Холмс, струнами от марионетки. Его собственной марионетки. А дверь мастерской была заперта изнутри.

Пауза. Холмс медленно положил скрипку в футляр — жест, который я научился распознавать как высшую степень заинтересованности.

— Ватсон, наши пальто.

Мастерская Фальконе располагалась в полуподвальном помещении, куда вела крутая каменная лестница. Первое, что поразило меня при входе, — марионетки. Их были десятки, возможно, сотни. Они свисали со стен, с потолочных балок, занимали каждый угол. Арлекины, рыцари, принцессы, черти с алыми рожками — и все они, покачиваясь от сквозняка, созданного нашим появлением, словно повернулись в нашу сторону.

Но самое поразительное ожидало нас в центре комнаты. Там стояло резное деревянное кресло с высокой спинкой, и в нём сидела кукла — в человеческий рост. Закинув ногу на ногу. Со стеклянными глазами, которые ловили свет полицейского фонаря и, казалось, следили за каждым нашим движением.

А на полу перед этим креслом лежал Джузеппе Фальконе. Маленький, седой, с аккуратной бородкой. Мёртвый. Тонкие кукольные струны впились в его шею, оставив глубокие, ровные борозды.

Лестрейд кашлянул.

— Дверь мы взломали. Заперта изнутри на засов. Окно — видите — зарешечено. Вентиляция слишком узкая даже для ребёнка. Никаких потайных ходов, мы проверили. Мои люди в тупике.

Холмс не слушал. Он уже опустился на колени возле тела, изучая струны. Потом поднялся, подошёл к кукле в кресле и долго смотрел ей в лицо. Провёл пальцем по щеке — дерево. Проверил суставы — шарнирные, подвижные.

— Ватсон, взгляните на правую руку куклы.

Я подошёл. В деревянных пальцах было зажато нечто — высохший лепесток розы. Тёмно-красный, почти чёрный.

— И ещё, — Холмс указал на рабочий верстак. — Видите эти инструменты? Их сдвинули. Торопливо, недавно. Кто-то искал здесь что-то или убирал следы.

— Но как убийца вошёл и вышел? — не выдержал Лестрейд.

Холмс позволил себе одну из тех тонких улыбок, которые я так хорошо знал и которые так раздражали представителей закона.

— Кто сказал, что убийца входил и выходил, инспектор?

Три дня. Столько понадобилось Холмсу, чтобы распутать этот клубок, — и большую часть этого времени он провёл не в мастерской, а в итальянском квартале, среди кукольников, старых эмигрантов и владельцев крошечных кафе, где подавали кофе такой крепости, что у меня дрожали руки до вечера.

История, которую он восстановил по фрагментам, оказалась одновременно прозаичной и чудовищной.

Фальконе прибыл в Лондон двадцать лет назад из Палермо, оставив там партнёра — некоего Сальваторе Грассо. Партнёрство их было творческим: Фальконе вырезал кукол, Грассо управлял ими на сцене. Вместе они создали знаменитый в Сицилии кукольный театр. Но Фальконе бежал, прихватив секретный механизм — устройство, позволяющее одному человеку управлять куклой в человеческий рост так, что она двигалась почти как живая.

— Грассо приехал в Лондон месяц назад, — объяснил Холмс, расхаживая по нашей гостиной. — Он нашёл Фальконе и потребовал вернуть механизм. Фальконе отказал. И тогда Грассо совершил одновременно месть и демонстрацию своего мастерства.

— Но запертая дверь! — воскликнул я.

— Дверь, Ватсон, была заперта самим Фальконе. Он запирался каждый вечер — привычка напуганного человека. Грассо пробрался в мастерскую заранее, днём, когда Фальконе выходил за провизией, и спрятался. Он дождался ночи. Он знал, что Фальконе непременно запрётся. И когда старик уснул в кресле за работой...

— Грассо его задушил.

— Струнами от марионетки, которую Фальконе когда-то украл. Символическое убийство, Ватсон. А затем — и вот это поистине мастерский штрих — он усадил куклу в кресло хозяина, как последнюю насмешку, и покинул мастерскую через единственный путь, который полиция не догадалась проверить.

— Какой?

— Угольный люк. В мастерской есть старый, заложенный кирпичом камин. За каминной решёткой — люк, ведущий в угольный погреб, а оттуда — наружу. Лестрейд проверял вентиляцию и окна, но не камин. Грассо, к слову, был человеком необычайно худощавого телосложения — профессиональная необходимость: кукольник должен быть невидим за ширмой.

Грассо арестовали на следующее утро — он пытался сесть на пароход до Кале с чемоданом, в котором лежал тот самый механизм. Лепесток розы, найденный в руке куклы, оказался его визитной карточкой: в Палермо существует старинный обычай — оставлять красную розу на могиле преданного друга. Или врага, смотря с какой стороны предательства вы стоите.

Вечером, когда всё было кончено, Холмс долго сидел у камина, не зажигая огня. Наконец он произнёс:

— Знаете, что поражает меня более всего, Ватсон? Не изобретательность убийства и не ловкость побега. А то, что два человека могут посвятить жизнь созданию красоты — деревянных кукол, движущихся как живые, — и в итоге использовать своё искусство для уничтожения друг друга. Марионетка в кресле мертвеца... Я повидал немало жутких сцен, но эта будет сниться мне долго.

Он оказался прав. Она снится и мне.