Лента контента

Три дня минуло с тех пор, как Дон Диего Вега сорвал маску перед всем Лос-Анхелесом. Три дня — и город не знал, куда деть себя от собственного потрясения. Сержант Гонсалес пил больше обычного (а обычно он пил прилично), торговки на площади пересказывали друг другу одно и то же, путая детали, и каждый пересказ обрастал новыми подробностями — в последней версии Зорро разогнал сотню солдат одним хлыстом.

Лолита Пулидо не выходила из дома.

Это тревожило Дон Диего больше, чем он готов был признать — даже себе. Он стоял у окна своей гасиенды, глядел на выгоревшие холмы, которые к полудню делались рыжими, как бока старого мула, и пытался понять: что именно он чувствует? Облегчение — маска сброшена, притворство окончено? Или мерзкий холодок под рёбрами, какой-то новый, незнакомый страх, которого у Зорро не было и быть не могло?

Зорро не боялся.

Дон Диего — да. Пожалуй.

— Сеньор?

Он обернулся. В дверях стоял старый Бернардо — немой слуга, единственный человек, который знал всё с самого начала. Бернардо смотрел выжидательно и держал в руках сложенный лист бумаги с красной сургучной печатью.

— Давай сюда.

Письмо было от коменданта Монтерея. Нового коменданта — прежнего сместили после того, как дон Алехандро Вега и двадцать кабальеросов предъявили свои требования вице-королю. Новый человек, некий капитан Эрнандес, писал сухо и коротко. Ни тебе цветистых оборотов, ни лести. Два абзаца. Суть: из Мехико прибывает инспектор — дон Рикардо де Ла Крус, облечённый полномочиями расследовать «беспорядки в провинции Альта Калифорния». Прибудет через неделю. Рекомендовано оказать содействие.

Дон Диего перечитал письмо. Потом ещё раз — медленнее.

— Беспорядки, — произнёс он вслух. — Какое занятное слово для того, что здесь творилось.

Бернардо пожал плечами. Его жесты были красноречивее иных речей.

— Ты прав, — сказал Дон Диего, хотя Бернардо не сказал ничего. — Инспекторы из столицы не приезжают просто так. Кто-то написал донос.

Он сложил письмо, сунул в карман камзола и вышел во двор. Солнце ударило по глазам — белое, злое, калифорнийское солнце, от которого пересыхает горло раньше, чем успеешь добраться до колодца. Жара стояла нелепая для марта. Впрочем, здесь всегда так; или почти всегда — кто запоминает погоду, когда жизнь переворачивается?

Лошадь ждала у коновязи. Не та — чёрный жеребец Зорро был спрятан, и вряд ли стоило на нём разъезжать теперь, когда вся округа знала, чей это конь. Обычная гнедая кобыла — спокойная, не быстрая, приличествующая молодому кабальеро, который (предположительно) больше не скачет ночами по пустыне в маске.

До гасиенды Пулидо было полчаса верхом. Или двадцать минут, если пустить в галоп, но Дон Диего не торопился. Он думал.

Проблема заключалась вот в чём — и он формулировал её с мучительной ясностью, покачиваясь в седле: когда ты три года изображал ленивого, равнодушного болвана, который интересуется только фехтованием (и то — в теории) и качеством своих платков, мир привыкает. Мир принимает это за чистую монету. И когда ты вдруг оказываешься кем-то совершенно другим — мир не то чтобы радуется. Мир... растерян.

Лолита была растеряна.

Она любила Зорро — загадочного, отважного, дерзкого. Она терпела Дон Диего — вялого, скучного, невозможного. И теперь ей предстояло понять, что эти двое — один человек, и человек этот... кто? Который из двоих — настоящий?

Он и сам не всегда знал.

* * *

Дон Карлос Пулидо сидел на веранде, обмахиваясь шляпой с таким остервенением, будто шляпа была в чём-то виновата. Увидев Дон Диего, он поднялся — и на лице его проступило выражение, которое можно было описать как смесь уважения с опаской. Раньше дон Карлос смотрел на него снисходительно. Теперь — нет.

— Дон Диего! Какая честь. Заходите, заходите. Прохладительного?

— Благодарю. Жарко сегодня.

— Дьявольски жарко, — согласился дон Карлос и тут же осёкся, потому что при Зорро — то есть при Дон Диего — то есть... он запутался и махнул рукой. — Лолита в саду.

Он нашёл её у фонтана. Тот не работал уже вторую неделю — вода едва сочилась из каменного горлышка, оставляя тёмное пятно на жёлтом известняке. Лолита сидела на каменной скамье и что-то вышивала; при его приближении подняла голову, и руки её — он заметил — дрогнули.

— Сеньорита.

— Дон Диего.

Тишина. Где-то в глубине сада закричала птица — резко, неприятно, будто наступили ей на хвост.

— Вы три дня не приезжали, — сказала Лолита. Голос — ровный, но вышивка в её пальцах комкалась.

— Я не знал, хотите ли вы меня видеть.

— А вы всегда знаете, чего хотят другие? — Она посмотрела ему в глаза. Взгляд — тёмный, сердитый, с каким-то больным блеском. — Зорро, кажется, всегда знал.

— Зорро — это я.

— Это я понимаю. — Она воткнула иглу в ткань — резче, чем нужно. — Чего я не понимаю — зачем нужно было три года... три года, Дон Диего! — изображать из себя... этого... этого нюхателя табака!

Она почти кричала. Дон Диего сел рядом — не спрашивая разрешения, что было не в его прежнем стиле, но очень в стиле Зорро.

— Потому что если бы я не изображал, меня бы повесили на втором месяце.

— Повесили!

— Или пристрелили. Или зарубили. Капитан Рамон не отличался изобретательностью, но в средствах не стеснялся.

Она замолчала. Игла снова двигалась — мерно, зло, протыкая ткань.

— Я влюбилась в маску, — сказала Лолита тихо.

— Под маской был я.

— Да. Но я этого не знала. Я мечтала о Зорро и злилась на вас. Вы понимаете, каково это?

Он понимал. Лучше, чем ей казалось. Потому что он тоже злился — на себя, на необходимость притворяться, на весь этот фарс с ленью и платками. Но говорить об этом сейчас было бы ошибкой. Лолита не нуждалась в его исповеди — она нуждалась во времени.

— Я приехал не только ради этого, — сказал он, вытаскивая письмо. — Из Мехико едет инспектор.

Лолита отложила вышивание.

— Инспектор? Зачем?

— Расследовать, как они это называют, «беспорядки». — Он развернул лист. — Дон Рикардо де Ла Крус. Вам знакомо это имя?

Она покачала головой. Но дон Карлос, который (как выяснилось) подслушивал с веранды — или, скажем деликатнее, находился в пределах слышимости, — вдруг побледнел.

— Де Ла Крус, — повторил он, выходя в сад. Шляпа в его руке перестала двигаться. — Вы уверены?

— Абсолютно.

— Maldición. — Дон Карлос сел на ступеньку, что было совершенно не по протоколу для человека его положения. — Дон Диего, этот человек... я знал его двадцать лет назад, в Мехико. Он был... как бы сказать... он был из тех, кто выполняет приказы до последней буквы, а иногда — и чуть дальше.

— Фанатик?

— Хуже. Педант. Фанатика можно обхитрить — у него страсть, а страсть слепа. Педант видит всё.

— Замечательно, — сказал Дон Диего, и это слово прозвучало с такой спокойной иронией, что Лолита вдруг увидела — вот так, без перехода, без усилия — Зорро. Не маску, не костюм. Просто — способ стоять, поворот головы, тень улыбки, в которой читалось: «Я уже знаю, что буду делать».

И тогда — впервые за три дня — что-то в ней сдвинулось. Как камень, подточенный водой: снаружи — ничего, а внутри уже трещина.

— Дон Диего, — сказала она. — Вам нужно будет снова надеть маску?

Он посмотрел на неё.

— Нет, — сказал он. И добавил: — Но шпага мне, пожалуй, понадобится.

* * *

Дон Рикардо де Ла Крус прибыл не через неделю — через четыре дня. Его карета — чёрная, закрытая, с гербом вице-короля на дверце — въехала в Лос-Анхелес поздним вечером, когда площадь уже опустела и только бродячий пёс рылся в отбросах у таверны. За каретой — два десятка конных драгун в синих мундирах, при мушкетах. Серьёзная публика. Не для парада.

Сержант Гонсалес, несший караул у казармы, выронил трубку.

— Madre de Dios, — прошептал он и побежал за комендантом.

Новый комендант — молодой лейтенант Сандоваль, назначенный временно и оттого нервный, как кошка в грозу, — вышел навстречу в расстёгнутом мундире. Де Ла Крус выбрался из кареты медленно — высокий, сухой, с лицом, которое выглядело так, будто его вырезали из старого дерева и забыли отполировать. Глаза — маленькие, неподвижные. Рот — щель. Ни усов, ни бороды, что в те времена выглядело почти непристойно.

— Лейтенант, — сказал он. Голос — как скрип двери. — Мне нужны комнаты, ужин и список всех дворян, участвовавших в... — он помедлил, подбирая слово, — ...в недавних событиях.

— Сеньор инспектор, я...

— К утру.

И повернулся спиной.

Гонсалес, наблюдавший из-за угла, тихо перекрестился. Он повидал людей страшных, опасных, безумных. Капитан Рамон был жесток. Губернатор — подл. Зорро — дьявольски ловок. Но этот... Этот был другим. От этого тянуло чем-то казённым и окончательным, как от документа с печатью, который нельзя обжаловать.

Гонсалес допил остатки из фляги — и ему впервые пришло в голову, что, возможно, маска Зорро ещё понадобится. Хотя бы потому, что человек без маски уязвим.

А Дон Диего Вега, стоя у окна своей гасиенды в трёх милях от города, смотрел на дорогу, по которой час назад проехала чёрная карета, и думал о том, что справедливость — штука неудобная. Она не заканчивается. Ты одерживаешь победу, срываешь маску, целуешь руку любимой — и думаешь: всё. Конец. Но конец — это только в книгах. В жизни после «конца» наступает утро, и в это утро кто-нибудь непременно привозит новую проблему в чёрной карете с гербом.

Он отошёл от окна. В углу комнаты, на стуле, лежала чёрная одежда — плащ, шляпа, маска. Он не убирал их. Не мог заставить себя спрятать в сундук.

Пока — не мог.