Лента контента

1868 год. Роберт Грант — лейтенант. Ему двадцать два. На «Макуори», трёхмачтовом барке под шотландским флагом, он идёт вдоль сорок второй параллели — той самой, которая когда-то определила маршрут «Дункана». Десять лет назад он был мальчишкой, бежавшим за отцом по карте, и мир казался ему задачей из учебника — с правильным ответом на последней странице. Теперь мир казался ему чем-то другим. Чем именно, Роберт пока формулировал.

Апрельский шторм застал «Макуори» у островов Амстердам — двух скалистых нашлёпок посреди Индийского океана, которые на большинстве карт обозначались точкой, а на некоторых не обозначались вовсе. Капитан Фрэнсис Хоуп, валлиец пятидесяти семи лет, с лицом, похожим на просоленный кулак, приказал лечь в дрейф.

Ждать.

Ждали двое суток. Ветер не утихал. Барометр показывал двадцать девять дюймов и падал. Судовой врач, доктор Марч, страдал морской болезнью — обстоятельство, которое сильно подрывало доверие к нему со стороны экипажа.

На третье утро — Роберт запомнил это точно, потому что записал в вахтенном журнале, — боцман Пиготт выловил из воды бутылку.

Бутылку.

Роберт стоял на шканцах и смотрел, как Пиготт вертит её в руках. Тёмно-зелёное стекло, горлышко, запечатанное варом. Внутри — что-то белое. Свёрнутое. Желтоватое от времени или от морской воды — поди разбери.

— Мистер Грант, — сказал Пиготт и протянул находку с выражением, которое у боцмана заменяло улыбку (то есть слегка менее суровым, чем обычно), — вам, наверное, будет интересно.

Пиготт знал историю. Весь экипаж знал. Роберт Грант, сын того самого капитана Гранта, которого нашли по бутылочной почте десять лет назад. Об этом писали в «Таймс», об этом рассказывал Паганель на лекциях в Парижском географическом обществе, жестикулируя и сбивая указкой глобус со стола. Это была его фирменная манера — и глобус падал каждый раз.

Роберт Грант и бутылка в океане. Рифма. Слишком аккуратная, чтобы быть случайностью; слишком невероятная, чтобы быть чем-то иным.

Он разбил горлышко. Аккуратно, обухом ножа. Осколки полетели на мокрую палубу, где их тут же смыло волной. Вынул бумагу. Развернул.

Текст был написан по-французски. Почерк — мелкий, аккуратный, с характерным нажимом, который выдавал руку, привыкшую к корабельному перу: такие перья затачивают коротко, чтобы не ломались при качке. Некоторые слова размыло солёной водой, но большая часть читалась.

«...потерпели крушение... юго-восточный берег... 37°24' южной широты... не остров, но полуостров... девять человек... провизии на шесть месяцев... умоляем...»

Роберт прочитал дважды. Потом — в третий раз, медленно, водя пальцем по строчкам, как делал в детстве, когда вместе с Мэри и лордом Гленарваном разбирал то первое послание отца.

Тридцать седьмая параллель. Не сорок вторая — тридцать седьмая. Южная. Юго-восточный берег. Полуостров.

Он развернул карту на штурманском столе. Карта была новой — издание Адмиралтейства 1866 года. Пальцы нашли линию — 37°24' южной широты. Она пересекала Тасманию, южный берег Австралии, потом — пустоту Индийского океана, юг Африки, Атлантику, Патагонию.

Патагонию.

Роберт замер. На секунду — не дольше — ему показалось, что он снова стоит на палубе «Дункана», рядом с Гленарваном, и Паганель тычет пальцем в карту, и Мэри смотрит с тревогой, и весь мир — впереди.

Но ему было двадцать два, и мир уже не казался задачей с ответом на последней странице.

— Капитан Хоуп, — сказал Роберт, поднимаясь на мостик. Ветер рвал полы его бушлата, и «Макуори» качало с борта на борт — мелко, упрямо, как качает в скверном сне.

Хоуп обернулся. Лицо-кулак ничего не выражало.

— Сэр, я обнаружил кое-что, — сказал Роберт и протянул ему записку.

Хоуп читал долго. Потом поднял глаза.

— Вы понимаете, мистер Грант, что эта записка может оказаться старой. Пятилетней давности. Десятилетней. Бутылки носит течениями годами.

— Понимаю, сэр.

— И что курс на тридцать седьмую параллель означает отклонение от маршрута на четыреста морских миль. Минимум.

— Понимаю, сэр.

— И что у нас контракт с Сиднейской торговой компанией, и каждый день задержки — это неустойка в двенадцать фунтов.

— Понимаю, сэр.

Хоуп помолчал. Ветер свистел в вантах. Где-то на баке ругался кок — не на кого-то конкретного, а на саму идею существования в южной части Индийского океана в апреле.

— Ваш отец, — сказал наконец Хоуп, — его тоже нашли по бутылке?

— Да, сэр.

Хоуп сложил записку. Сунул в карман бушлата. Посмотрел на компас.

— Рулевой, — сказал он, — курс зюйд-зюйд-вест. Мистер Грант, известите экипаж. И передайте коку, чтобы прекратил орать — он пугает альбатросов.

«Макуори» развернулся. Тяжело, медленно, как разворачивается старый пёс, который учуял что-то на ветру. Нос барка прошёл через вест, потом через зюйд-вест и лёг на новый курс.

К тридцать седьмой параллели.

Роберт стоял на корме и смотрел, как за кормой остаётся пенный след — ровный, белый, уходящий к горизонту и тающий. Он думал о том, что десять лет назад бутылка привела лорда Гленарвана к его отцу. Что Паганель назвал бы это «чудесным совпадением» и прочитал бы лекцию о морских течениях. Что Мэри написала бы ему: «Будь осторожен, Роберт. Будь осторожен и возвращайся.»

Бутылка. Опять бутылка. Семья Грантов, видимо, была обречена на стеклянную почту.

Он достал записную книжку и написал:

«12 апреля 1868 года. 38°11' ю. ш., 77°35' в. д. Обнаружено послание в бутылке. Курс изменён. Начинается.»

И подчеркнул последнее слово дважды.

Альбатрос прошёл над мачтой — низко, почти задев верхнюю рею. Крылья его были неподвижны; он не махал ими — просто висел в воздухе и смотрел вниз на корабль, на человека, на пенный след, уходящий к горизонту.

Потом развернулся — без усилия, без взмаха — и полетел на юг. Туда, куда шёл «Макуори». Туда, где ждали девять человек. Или уже не ждали.

Предисловие издателя

Нижеследующий текст был обнаружен в 1871 году в герметически запаянном медном цилиндре, выброшенном волнами на берег Лофотенских островов. Рукопись, писанная на превосходной бумаге чернилами, не поддающимися воздействию морской воды, содержала тридцать две страницы убористого почерка. Язык рукописи не удалось идентифицировать с полной достоверностью — текст был составлен на некоем наречии, близком к нескольким индоевропейским языкам одновременно. Перевод, предлагаемый вниманию читателя, выполнен профессором Аронаксом, единственным человеком, сумевшим опознать этот язык.

***

Запись первая. Координаты неизвестны. День первый после Мальстрима.

Я жив. «Наутилус» жив. Но мы оба ранены.

Когда водоворот схватил нас в свою чудовищную воронку, я стоял в рулевой рубке, сжимая штурвал обеими руками — не потому, что надеялся управлять судном в этом хаосе, но потому, что капитану подобает умирать стоя, лицом к стихии.

Вращение было ужасающим. Стрелки манометров метались, как безумные, давление менялось с такой быстротой, что приборы не успевали его фиксировать. Электрические лампы погасли одна за другой, и в последнем оставшемся свете я увидел, как трещина пробежала по толстому стеклу иллюминатора — по стеклу, рассчитанному выдерживать давление в сто атмосфер.

Я приготовился к смерти. Не со страхом — я давно перестал бояться её, — но с чувством, близким к облегчению. Океан, мой единственный отец, мой единственный друг, принимал меня обратно в свои глубины. Это было справедливо.

Но океан решил иначе.

«Наутилус», увлекаемый нисходящим потоком, достиг, по моим расчётам, глубины в восемьсот метров, когда его подхватило мощное подводное течение — одно из тех глубинных рек, о существовании которых я писал в своих заметках ещё три года назад. Течение вырвало судно из воронки Мальстрима, как рука исполина вырывает щепку из водоворота, и понесло на юго-запад.

Я потерял сознание. Когда я открыл глаза, «Наутилус» лежал на дне, накренившись на двенадцать градусов по правому борту. В рубке стояла абсолютная тишина — тишина, какую знает лишь тот, кто жил на подводном корабле. Это не тишина суши, где всегда есть ветер, птицы, далёкий скрип. Это тишина, в которой слышно собственное сердце и ничего больше.

Осмотр судна занял семь часов. Я делал его один — из двадцати членов экипажа, остававшихся со мной к моменту катастрофы, в живых осталось четверо. Двое были тяжело ранены. Электрические батареи разряжены на три четверти. Левый винт погнут. Резервуары балласта повреждены — три из четырёх не функционируют. Обшивка корпуса, тем не менее, выдержала — полуметровые стальные листы, сваренные мною на тайных верфях, не подвели.

Я сел за свой орган — он один из немногих предметов в салоне не сдвинулся с места, будучи привинчен к палубе — и открыл крышку. Клавиши были холодны. Я нажал аккорд, и звук, наполнивший пустые коридоры «Наутилуса», был похож на стон умирающего кита.

В этот момент я подумал о профессоре Аронаксе.

Подумал — и удивился самому себе. Этот человек, которого я силой удерживал на борту десять месяцев, этот учёный, который с таким детским восхищением смотрел на чудеса моих подводных садов и с таким ужасом — на мои подводные битвы, — этот человек, сам того не зная, стал моим последним собеседником. После его бегства — да, я знал, что он бежал с канадцем и своим слугой; я позволил им это — после его бегства мне стало не с кем говорить.

Я не имею в виду слова. Слова — ничто. Мои люди выполняют приказы молча, и я не нуждаюсь в их речи. Но Аронакс — он умел слушать. Он умел задавать вопросы, на которые хотелось отвечать. Когда я показывал ему руины Атлантиды, освещённые электрическим светом, я видел в его глазах не просто любопытство естествоиспытателя — я видел то же священное удивление перед бездной, которое чувствовал я сам.

Он был моим зеркалом. И я разбил это зеркало, когда позволил ненависти затмить разум.

***

Запись вторая. Глубина — 340 метров. Широта — предположительно 62° северная.

Четверо суток ушло на ремонт. Мы устранили течь в машинном отделении, выправили левый винт, насколько это было возможно без дока, и перезарядили батареи, используя подводный вулканический источник — горячая вода приводила в движение турбины, те, в свою очередь, генерировали электричество. Метод несовершенный, но действенный.

Двое раненых скончались на третий день. Я похоронил их по нашему обычаю — в коралловом лесу, на глубине, куда не проникает солнечный свет. Теперь нас осталось трое. Трое — на корабле, рассчитанном на тридцать.

Я провёл ночь в библиотеке. Двенадцать тысяч томов смотрели на меня со своих полок из эбенового дерева. Гомер и Гюго, Фарадей и Гумбольдт, Шекспир и капитан Кук — все они были здесь, все молчали. Я взял том Виктора Гюго — «Труженики моря» — и раскрыл его наугад. «Человек, сражающийся с морем, — прочёл я, — сражается с Богом». Я закрыл книгу.

Нет. Я не сражался с морем. Море — моё отечество, мой храм, моя могила. Я сражался с людьми — с теми, кто убил мою семью, разрушил мою родину, растоптал мой народ. И что же? Сражаясь с ними, я стал таким, как они.

Аронакс видел это. Он не сказал мне прямо — он был слишком деликатен, — но я читал это в его глазах, когда потопленный корабль уходил на дно, а я стоял у иллюминатора и смотрел. Он видел, что мститель превратился в палача. И он был прав.

***

Запись третья. Курс — юго-запад. Глубина — 200 метров. Скорость — 8 узлов.

«Наутилус» снова в движении. Повреждённый, обессиленный, но живой. Я веду его на юг — к тому острову в Тихом океане, который я выбрал много лет назад как последнее убежище. Вулканический остров с подводной пещерой, достаточно обширной, чтобы вместить мой корабль. Там «Наутилус» обретёт покой. И я — вместе с ним.

В сейфе моей каюты хранится тетрадь, в которую я на протяжении двадцати лет заносил результаты моих подводных исследований. Глубины, течения, температуры, химический состав воды на различных горизонтах, описания неизвестных видов — всё, что я видел и измерил за годы плавания. Эта тетрадь стоит дороже всех сокровищ, извлечённых мною со дна затонувших кораблей. Она — единственное, что я создал, а не разрушил.

Я запечатаю её в медный цилиндр вместе с этим дневником. Пусть волны решат, доберётся ли моё послание до людей. Я пишу не для славы — я пишу потому, что в эту ночь, на глубине двухсот метров, в тусклом свете последних работающих ламп, мне некому больше говорить. Мои два матроса спят. Рыбы, проплывающие за иллюминатором, безмолвны. Орган мой расстроен.

И потому я пишу.

Профессор Аронакс, если эти строки когда-нибудь попадут к вам — знайте: вы были правы, задавая свой вопрос. «Имеете ли вы право?» — спросили вы меня однажды, когда я топил военный корабль. Нет. Я не имел права. Никто не имеет права брать на себя роль судии народов. Но у меня не осталось ничего другого — ни страны, ни семьи, ни закона, к которому я мог бы обратиться за справедливостью. И я выбрал океан.

Океан не судит. Океан не знает ни границ, ни наций, ни войн. На дне его лежат корабли всех империй, и ни один флаг не развевается в этой вечной тьме. Здесь все равны — и победители, и побеждённые.

Но этого мало. Этого всегда было мало.

Я устал. Не от моря — от себя самого. Мститель, что утратил имя; капитан, что потерял команду; учёный, что забыл, для чего существует наука. Я — Немо. Никто. Я выбрал это имя сам, и оно оказалось пророческим.

***

Стрелка батиметра ползёт вниз: 250, 300, 350 метров. Впереди — Атлантика, потом мыс Горн, потом Тихий океан. Последнее плавание. Я выключаю внешние огни — кораблю не нужно, чтобы его видели. В темноте, под толщей воды, мы скользим беззвучно, как тень.

Как тень того, кто когда-то был человеком.

Здесь рукопись обрывается. На полях последней страницы, едва различимым почерком, добавлено:

«Mobilis in mobili. Подвижный в подвижном. Но куда двигаться тому, кто потерял берег?»