Лента контента

Два года минуло с того дня, когда яхта «Дункан» вошла в порт Глазго, доставив на родную землю капитана Гарри Гранта и его спутников. Два года — срок, за который многое переменилось в жизни наших героев, но ничто не переменилось в их характерах, ибо характер, как справедливо заметил однажды Жак Паганель, есть единственная географическая константа человеческой натуры.

Роберт Грант, которому исполнилось теперь шестнадцать лет, носил мичманский мундир и служил на «Дункане» — лорд Гленарван сохранил яхту, хотя леди Элен не раз намекала, что содержание двухсотпятидесятитонного парового судна обходится дороже половины замков Шотландии. Гленарван отвечал, что замков у него и так достаточно, а «Дункан» — один.

В тот вечер — двадцать третьего сентября 186* года — «Дункан» стоял на якоре в бухте Эдинбурга. Роберт сидел на юте и чистил секстант. Работа монотонная, почти медитативная; он любил ее за то, что руки заняты, а голова свободна. И голова его была свободна — до тех пор, пока боцман Том Остин не появился на палубе с выражением лица, которое Роберт видел лишь однажды: три года назад, когда из брюха акулы извлекли бутылку с письмом капитана Гранта.

— Мистер Грант, — сказал Остин, и голос его звучал странно — будто боцман одновременно хотел сообщить новость и не хотел верить в нее сам. — Тут... вам лучше посмотреть.

Роберт спустился в каюту.

На столе лежал предмет, который в морском деле называют «бутылочной почтой», хотя на сей раз это была не бутылка, а медный цилиндр — покрытый зеленью, изъеденный солью, очевидно проведший в воде не один год. Рядом — развернутый лист: бумага хрупкая, как осенний лист, буквы выцветшие, но читаемые.

Роберт наклонился. И прочел.

«...потерпели крушение... северная широта тридцать семь градусов... берег... помощь...»

Тридцать седьмая параллель.

— Остин, — сказал Роберт, и сам удивился тому, как спокойно прозвучал его голос. — Где нашли цилиндр?

— Рыбаки. Сегодня утром, в сетях, милях в двадцати от берега. Принесли в порт, а портовый смотритель — он знает, что «Дункан» стоит на рейде... ну, словом, доставил нам.

— Когда лорд Гленарван будет в Эдинбурге?

— Послезавтра, сэр. Едет из Малкольм-Касла.

— Телеграфируйте ему сегодня. Нет — сейчас. И добавьте: «Тридцать седьмая параллель. Снова.»

Остин вышел. Роберт остался один с запиской, медным цилиндром и секстантом, который так и не дочистил. Он стоял и смотрел на карту, приколотую над столом, — карту мира, на которой тридцать седьмая параллель была обведена красным карандашом. Три года назад по этой линии они искали его отца. Нашли — после невероятных приключений, пересекших три океана и два континента.

А теперь — кого?

Через два дня лорд Гленарван стоял в той же каюте, рассматривая записку через увеличительное стекло. Рядом — Жак Паганель, прибывший из Парижа первым поездом (вернее, вторым — на первый он опоздал, перепутав вокзалы, что для Паганеля было столь же естественно, как дышать).

— Бумага европейская, — сказал Паганель, поправляя очки, которые немедленно съехали обратно на кончик носа. — Тип чернил — железогалловые, стандартные для морского ведомства. Цилиндр — медный, без клейма. Возраст... хм. Три года. Может быть, четыре. Коррозия указывает на теплые воды — Средиземное море или... — он запнулся.

— Или? — спросил Гленарван.

— Тихий океан. Теплые течения.

Пауза. За бортом «Дункана» крикнула чайка — резко, будто восклицательный знак.

— Но тридцать седьмая параллель северной широты, — медленно произнес Гленарван, — это не то же самое, что тридцать седьмая южной. Южная — Патагония, Австралия, Новая Зеландия. Мы там были. А северная...

— Северная! — подхватил Паганель, и глаза его загорелись тем особенным огнем, который его жена, мадам Паганель, научилась распознавать как верный признак предстоящего безумного путешествия. — Северная тридцать седьмая параллель пересекает Португалию, Испанию, Сицилию, Грецию, Турцию, далее — Персию, Афганистан... Затем Китай, Корею, Японию... и наконец, через Тихий океан — Калифорнию!

— Половина земного шара, — заметил майор Мак-Наббс, который сидел в углу и молчал, как обычно, до тех пор, пока не появлялся повод сказать что-нибудь существенное.

— Именно! — воскликнул Паганель. — И какая половина! Древние цивилизации, горные хребты высотой до двадцати тысяч футов, три океана...

— Жак, — прервал его Гленарван. — Вопрос не в том, что пересекает параллель. Вопрос в том — кто написал эту записку и жив ли он еще.

Паганель снял очки, протер их полой сюртука — безуспешно, ибо протирал их одним и тем же давно утратившим чистоту платком — и водрузил обратно.

— Вы правы, мой дорогой лорд. Абсолютно правы. Но позвольте заметить: три года назад мы тоже не знали ответов на эти вопросы. И тем не менее — отправились.

Гленарван посмотрел на Роберта. Юноша стоял прямо, в мичманском мундире, и выражение его лица... Гленарван узнал это выражение. Точно так же смотрела Мэри Грант — его старшая сестра — когда три года назад умоляла лорда отправиться на поиски отца. Упрямство. Надежда. И готовность идти хоть на край света.

— «Дункан» в порядке? — спросил Гленарван у Остина.

— Как часы, милорд.

— Угля хватит до Лиссабона?

— С запасом.

Гленарван повернулся к Паганелю.

— Жак. Ваша жена вас убьет.

— Несомненно, — просиял Паганель. — Но это будет потом. А сейчас — тридцать седьмая параллель, мой друг. Снова.

Мак-Наббс встал, одернул мундир и не сказал ничего. Но тот, кто знал майора, прочел бы на его неподвижном лице нечто похожее на удовольствие. Мак-Наббс был из тех людей, что не ищут приключений, но и не бегут от них — а это, пожалуй, храбрость более основательная, чем та, что бросается навстречу опасности.

Через неделю «Дункан» вышел из бухты Эдинбурга, взяв курс на юг. Машина работала исправно, давая десять узлов. Попутный зюйд-вест гнал рваные облака над Северным морем, и Роберт, стоя на баке, смотрел, как берег Шотландии тает в утреннем тумане. Три года назад он смотрел точно так же. Тогда ему было тринадцать. Тогда он искал отца.

Теперь — неизвестного.

Но тридцать седьмая параллель — штука упрямая. Она опоясывает земной шар с равнодушием экватора и точностью циркуля, и если кто-то послал по ней зов о помощи, значит, «Дункан» ответит. Так было. Так будет.

Впереди лежали Бискайский залив, Гибралтар и загадка, которая ждала своего разрешения где-то на тридцать седьмом градусе северной широты. И ни один из них — ни Гленарван, ни Паганель, ни Мак-Наббс, ни юный Роберт Грант — не пожалел об этом ни на секунду.

12 ноября. — Бросили якорь у юго-восточной оконечности острова на рассвете. Я узнал его сразу — и не узнал. Как встречаешь человека, которого не видел двадцать лет: черты те же, а лицо — другое. Гора на северо-востоке, та самая, с которой я впервые оглядел свои владения, стояла на месте — куда бы ей деться, — но заросла чем-то густым и тёмным; издали казалось, что на неё накинули шкуру.

Капитан Мередит — мой племянник по линии сестры, двадцати шести лет, человек толковый, хотя и чрезмерно болтливый — предложил спустить шлюпку. Я сказал: подождём. Он удивился. Я и сам удивился.

Двадцать восемь лет, два месяца и девятнадцать дней я провёл на этом острове. Я знал каждый камень, каждое дерево, каждую бухту. Я разговаривал с попугаями за неимением иного собеседника. Я благодарил Провидение за каждый рассвет и боялся каждого заката. А теперь — стоял на палубе в добротном английском сюртуке и не мог заставить себя сесть в шлюпку.

Страх? Нет. Не страх. Что-то иное — и назвать это я затрудняюсь даже сейчас, записывая по прошествии нескольких часов. Оторопь, может быть. Или стыд. Стыд человека, который бросил единственное место, где был по-настоящему самим собой.

Впрочем, к полудню я спустился. Со мной — Мередит, два матроса и Пятница-младший. Сын моего Пятницы; отец его умер в Лиссабоне от лихорадки тремя годами ранее, и я взял юношу к себе. Он напоминал отца — та же быстрая улыбка, та же привычка поворачивать голову набок, прислушиваясь, будто мир говорил ему что-то, чего остальные не слышали. Мы взяли два мушкета, пороху, провизии на два дня.

Берег.

Песок был тот же. Именно тот, который я помнил — крупный, желтоватый, с вкраплениями чего-то тёмного, что я так и не определил за все свои годы. Я ступил на него — и ноги мои, привыкшие к лондонским мостовым и корабельным палубам, вспомнили. Ступни вспомнили раньше головы; они знали этот песок.

Пятница-младший спрыгнул из шлюпки и замер. Он смотрел на лес — так, будто лес смотрел на него.

— Это место отца, — сказал он. Не вопрос. Констатация.

Да. Это место его отца. И моё место. И ничьё.

Поселение располагалось в четверти мили от берега, на том самом месте, где когда-то стояла моя первая палатка, натянутая на колья, жалкая, протекающая. Теперь там стояли дома. Четыре. Нет — пять; пятый я заметил не сразу, он прятался за тем, что когда-то было моей оградой, а стало... живой изгородью, что ли. Заросло всё.

Из ближайшего дома вышел человек. Бородатый, загорелый до черноты, в чём-то, что когда-то, видимо, было рубашкой. Он смотрел на нас — и я понял, что он не узнаёт меня.

— Кто вы? — спросил бородатый. По-испански. Голос сиплый — не от болезни; от привычки молчать.

— Робинзон Крузо, — ответил я. — Англичанин. Я жил здесь прежде.

Он моргнул. Дважды.

— El gobernador, — сказал он.

Губернатор. Они звали меня губернатором. Я вспомнил — и что-то перевернулось у меня в животе; не дурнота, не радость; что-то промежуточное, для чего нет названия в языке.

Потом вышли другие. Много — я насчитал двадцать девять человек, включая трёх женщин и пятерых детей. Детей! На моём острове родились дети. Маленькие босоногие создания, смуглые и быстрые; они цеплялись за юбки матерей и таращились на нас, как на пришельцев из другого мира. Впрочем — мы и были пришельцами. Я, возвращавшийся домой, был пришельцем в собственном доме.

Дом мой — тот, настоящий, с пещерой — стоял. Но использовался как хранилище; внутри лежали мешки с зерном — кукурузным, не рисовым, — связки сушёной рыбы, кое-какие инструменты. Мой стол — тот самый, который я сколотил из обломков корабля — стоял в углу, заваленный сетями. Я провёл рукой по его поверхности. Провёл пальцем по зарубкам, которыми считал дни. Шестьсот, семьсот... Я давно сбился; зарубки покрывали всю столешницу и часть ножки.

— Мы сохранили, — сказал бородатый (его звали Эстебан). — Знали, что губернатор вернётся.

Я не знал, что сказать. Провидение устроило так, что я онемел — буквально; стоял посреди пещеры, которая была моим домом дольше, чем Англия, и не мог вытолкнуть из себя ни слова. Мередит за моей спиной тактично кашлянул. Мальчишка; он не понимал.

К вечеру мне показали остров. Козы — мои козы, потомки моих коз — расплодились неимоверно; их было не менее пятидесяти. Поля — ячмень и кукуруза — занимали всю долину, ту самую, которую я когда-то назвал «моей загородной резиденцией». Глупое название; один на острове — и загородная резиденция.

Попугай.

Один из попугаев — старый, облезлый, с кривым клювом — сидел на жёрдочке у входа в один из домов и говорил. По-английски. «Бедный Робинзон, — говорил он. — Бедный Робинзон Крузо».

Я остановился. Это не мог быть Попка — мой Попка; прошло слишком много лет. Но голос. Интонация. Это скрипучее, жалобное «бе-е-едный Робинзон» — я научил его этому сам, в первые годы, когда одиночество грызло меня, как крыса грызёт канат. Попугаи живут долго. Очень долго. Семьдесят лет, говорят. Может, и дольше — кто проверял?

— Попка? — сказал я.

Попугай повернул голову. Посмотрел на меня одним глазом — круглым, жёлтым, абсолютно безразличным. И сказал:

— Робинзон Крузо. Бедный Робинзон Крузо. Где ты? Где ты был?

Где я был. Хороший вопрос. Я был в Англии. Я женился, похоронил жену, разбогател, обанкротился, снова разбогател; я ел за столами с серебряными приборами и спал в кроватях с балдахинами, и ни одна из этих кроватей не была так хороша, как мой гамак в пещере на безымянном острове у берегов Ориноко.

Я плакал. Стоял перед облезлым попугаем и плакал — в первый раз за много лет. Мередит отвернулся. Пятница-младший — нет; он смотрел, и в его глазах было понимание, которого я не ожидал от двадцатилетнего юноши, никогда не жившего один.

Ночь. Первая ночь на острове после стольких лет. Я лежал на земле — не в гамаке, не на кровати; на земле, на козьей шкуре, как в первые дни. Слушал. Прибой. Ветер. Крик какой-то ночной птицы — незнакомый; раньше её здесь не было. Или я забыл. Может, забыл. Человек забывает больше, чем ему кажется, и помнит не то, что было, а то, что удобно помнить.

Звёзды. Те же. Это утешало — единственное, что не изменилось. Звёзды стояли на своих местах, как стояли, когда я лежал на этом же месте, голодный, больной, перепуганный до полусмерти, двадцатишестилетний дурак, не послушавший отца.

13 ноября. — Проснулся до рассвета. Привычка — островная, не английская. В Лондоне я спал до восьми, как порядочный лентяй; здесь — глаза открылись сами, и тело поднялось, не спрашивая разрешения у головы. Встал. Вышел.

Рассвет на острове.

Боже праведный. Я стоял и смотрел, и красота эта была такой бесстыдной, такой избыточной, что хотелось отвернуться, как от чего-то нескромного. Небо — розовое, оранжевое, потом золотое; море — как расплавленное стекло. Всё это существовало без меня двадцать с лишним лет и будет существовать после меня — вечно, или сколько Провидению будет угодно.

Эстебан подошёл, встал рядом. Молчал. Хороший человек — молчаливый; на острове это ценнейшее качество.

— Вы останетесь? — спросил он наконец.

Решение пришло просто. Без мучений — как приходит рассвет.

Я остаюсь.

Скажу Мередиту, чтобы отплывал. Оставил мне припасов, инструментов, книг — Библию обязательно; моя старая совсем истрепалась, а одну из страниц, кажется, съела коза. Пусть плывёт в Англию. Пусть расскажет, что старый Крузо вернулся на свой остров и не собирается уезжать.

Пятница-младший остаётся со мной. Я не просил — он сам сказал. Молча. Просто утром вынес свои вещи из шлюпки и поставил у входа в мою пещеру. Я кивнул. Он кивнул.

Вечером сидел у костра. Один из мальчишек подсел ко мне и спросил:

— Это правда, что вы жили тут один? Совсем один?

— Правда.

— И не боялись?

Я подумал. Честно подумал — не для красивого ответа, а для настоящего.

— Боялся, — сказал я. — Каждый день.

Мальчишка помолчал. Потом:

— А зачем вернулись?

Вопрос ребёнка. Простой, как камень. И такой же тяжёлый.

Зачем я вернулся. Затем, что Англия — это место, где я жил, а остров — это место, где я был живым. Разница. Я не смог бы объяснить это мальчишке; я едва могу объяснить это себе. Но Провидение знает. Провидение всегда знало — куда мне идти, даже когда я сам этого не понимал. Особенно когда не понимал.