Лента контента

Продолжение «Одиссеи капитана Блада» Рафаэля Сабатини

Глава, не вошедшая в хронику

Губернаторский дворец в Порт-Ройале пах воском, нагретым деревом и — едва уловимо — гнилью. Последнее, вероятно, шло от фундамента: старые испанские постройки на Ямайке гнили снизу, как зубы у пьяницы. Питер Блад, ирландец, бывший врач, бывший раб, бывший пират и нынешний губернатор Его Величества, сидел за столом, заваленным бумагами, и думал о том, что абордаж — дело, в сущности, простое.

На абордаже всё ясно. Вот противник. Вот палуба. Вот шпага в руке. Ты либо жив, либо мёртв, и в обоих случаях результат не допускает двойного толкования.

С бумагами — иначе.

Перед ним лежала петиция от плантаторов западного побережья. Тридцать два подписанта — все уважаемые люди, все владельцы земли, все, разумеется, лояльные подданные короны — требовали увеличить гарнизон в Монтего-Бей. Основание: участившиеся набеги. Блад перечитал петицию трижды. Формулировки были безупречны. Почерк писца — каллиграфический. И за каждой строчкой стояло то, что не было написано.

Он знал этих людей.

Полковник Мэллори, первый подписант, сколотил состояние на контрабанде — Блад это знал точно, потому что в бытность пиратом дважды покупал у его посредников порох. Судья Кроуфорд, третий в списке, был замешан в работорговле сверх установленных квот — это знали все, но никто не мог доказать, потому что доказательства имели обыкновение тонуть в гавани Кингстона вместе с теми, кто их хранил.

А теперь они просили его, Блада, прислать солдат. Солдат, которые будут подчиняться командиру гарнизона, а командир гарнизона будет обедать у полковника Мэллори каждую среду. Знакомая схема. Блад видел подобное десятки раз — только раньше он наблюдал это с палубы «Арабеллы», в подзорную трубу, и мог уплыть.

Теперь уплыть было нельзя.

— Ваше превосходительство.

Джереми Питт стоял в дверях. Верный Питт — штурман, ставший секретарём. Навигатор, сменивший карты морей на карты политических течений и, надо признать, ориентировавшийся в последних хуже.

— Что?

— Корабль в гавани. Пришёл ночью. Без флага.

Блад поднял голову. Без флага. Это могло означать многое — от простой забывчивости до откровенного вызова. Но корабль, вошедший в гавань губернаторской столицы без флага, — это не забывчивость.

— Какой корабль?

— Бригантина. Двенадцать пушек, судя по портам. Команда на борту не показывается.

— Имя?

Питт замялся. Вот этого Блад не ожидал. Джереми Питт, человек, не дрогнувший под обстрелом в дюжине сражений, замялся, прежде чем назвать имя корабля.

— «Левассёр», — сказал он.

В кабинете стало тихо. За окном кричали попугаи — их резкие голоса всегда напоминали Бладу скрип уключин. Левассёр. Человек, которого Блад убил на дуэли — заслуженно, по всем законам моря и суши. Человек, чей труп остался на песке острова Тортуга, и чья кровь давно смешалась с солью и была выпита карибским солнцем.

И вот кто-то назвал корабль его именем. Это было послание. Вопрос — кому.

— Вызовите капитана порта, — сказал Блад. — И прикажите форту навести пушки на бригантину. Не стрелять. Просто навести.

Он встал. Тело помнило движения: расправить плечи, проверить шпагу на поясе, подтянуть перевязь. Тело помнило, даже когда разум приказывал забыть.

Но шпаги на поясе не было. Губернаторы не носят шпаг в собственном кабинете. Там, где раньше висел клинок, теперь болтался тяжёлый ключ от архива.

Блад посмотрел на ключ. Потом — на петицию плантаторов. Потом — в окно, за которым в утренней дымке стояла бригантина без флага, названная именем мертвеца.

И подумал: а ведь Левассёр, при всём его скотстве, хотя бы был честен в своей жадности. Он грабил открыто. Убивал в лицо. Не прятался за петициями с каллиграфическим почерком.

Впрочем, подобные мысли губернатору не пристали. Блад отогнал их — привычным усилием, как отгоняют москита, — и вернулся к столу.

— Джереми, — позвал он. — Скажите мне одну вещь. Как штурман — штурману. Не как секретарь — губернатору.

Питт кивнул.

— Когда мы вошли в эту гавань в первый раз — помните? — с призовым грузом и письмом от лорда Уиллоуби... Вы тогда сказали: «Наконец-то всё кончилось». Помните?

— Помню, — сказал Питт.

— Вы всё ещё так думаете?

Питт промолчал. Это был единственно честный ответ.

Блад надел парик — он ненавидел парики, но губернаторы их носят, как пираты носят серьги: не для красоты, а для опознания. Поправил манжеты. Взял перо.

И написал на петиции плантаторов одно слово:

«Отказано».

Потом встал и пошёл смотреть на корабль мертвеца.

Продолжение «Острова сокровищ» Р. Л. Стивенсона

Глава, которую Джим Хокинс так и не решился включить в свои записки

Я долго не хотел возвращаться к перу. После всего, что случилось на том проклятом острове — после Сильвера, после мертвецов в крепости, после ночи в бочке с яблоками — мне казалось: хватит. Довольно историй. Пусть другие рассказывают про море.

Но море не отпускает. Вот что я понял к двадцати шести годам.

Письмо Бена Ганна пришло в ноябре, когда Бристоль тонул в тумане и угольной копоти. Почерк был скверный, буквы прыгали — видно, писал больной человек, и писал торопясь. Бен сообщал две вещи. Во-первых, он умирал. Во-вторых, существовала другая карта.

Не копия той, что мы нашли в сундуке капитана. Нет. Совсем другая карта, нарисованная рукой Флинта за год до его смерти, когда старый пират ещё соображал достаточно, чтобы прятать добычу в нескольких местах. Бен клялся, что видел её собственными глазами — там, на острове, в тайнике, до которого не добрался никто из нашей экспедиции.

Я показал письмо доктору Ливси.

— Джим, — сказал он, снимая очки и протирая их с той тщательностью, которая всегда означала, что он встревожен, — Джим, вы ведь не собираетесь...

— Собираюсь, — ответил я.

Доктор положил очки на стол. Посмотрел на меня. В его взгляде было что-то, чего я раньше не замечал: не просто беспокойство, а усталость человека, который знает, что его слова ничего не изменят.

— Вы стали упрямее, — заметил он.

— Я стал старше.

— Это не одно и то же, хотя молодые люди вашего возраста обычно думают иначе.

Он помолчал. За окном кричали чайки — тот резкий, голодный крик, от которого у сухопутных людей портится настроение, а у моряков начинает чесаться ладонь, сжимавшая когда-то штурвал.

— Сквайр денег не даст, — сказал Ливси наконец. — После прошлого раза он зарёкся.

— Сквайр и не нужен. У меня есть свои средства.

Это была правда лишь отчасти. Мне хватало на небольшой бриг и команду из пятнадцати человек, если набирать без особого разбора. А я собирался набирать с разбором — после Сильвера я научился смотреть матросам в глаза прежде, чем пожимать им руку.

Бриг назывался «Кассандра». Хорошее имя, хотя суеверный человек мог бы возразить. Двухмачтовый, крепкий, построенный в Глазго для каботажного плавания, но вполне способный пересечь Атлантику, если не лезть в штормовые широты. Я купил его у вдовы капитана Хаммонда, которой корабль напоминал о муже и потому был ей в тягость.

Команду я набирал три недели. Проверял каждого. Ни одного человека с татуировкой якоря на левом предплечье — эту метку носили люди Флинта, и хотя прошло десять лет, я не собирался рисковать.

И всё же я ошибся.

Человека звали Рэндалл Прайс. Тихий, аккуратный, с лицом школьного учителя и руками, которые умели вязать узлы быстрее, чем кто-либо на борту. Он пришёл с рекомендацией от портового капитана и выглядел ровно тем, кем представился: опытным боцманом, уставшим от береговой жизни.

Он не носил татуировки. Он говорил правильным английским. Он ни разу не упомянул ни Флинта, ни «Испаньолу», ни Остров Сокровищ.

И именно это меня в конце концов насторожило.

Потому что каждый моряк в Бристоле слышал историю об Острове Сокровищ. Каждый, кто нанимался ко мне, рано или поздно спрашивал — тот ли я Хокинс? И только Прайс не спросил ни разу.

Я заметил это на вторую неделю плавания, когда мы прошли Азоры и повернули к югу. Вечером, сидя в каюте над картами, я вдруг понял: этот человек слишком старательно делает вид, что ему всё равно. А люди, которым действительно всё равно, так не стараются.

На следующий день я попросил его починить блок на грот-мачте. Он полез наверх, и я видел, как он работает — уверенно, без лишних движений, с той экономностью, которую даёт не просто опыт, а опыт определённого рода. Так лазают по вантам люди, которые делали это под пушечным огнём.

Когда он спустился, я спросил:

— Где вы служили раньше, Прайс?

— На торговых судах, сэр. Ливерпуль — Кингстон, в основном.

Он не моргнул. Не отвёл глаза. Голос был ровный.

— А до торговых судов?

Пауза. Крохотная — человек, не знавший, чего искать, пропустил бы её.

— Рыбачил, сэр. У берегов Корнуолла.

Врал. Рыбаки из Корнуолла не вяжут беседочный узел таким способом. Этот способ я видел только один раз в жизни — когда Израэль Хэндс, пьяный и злой, чинил такелаж «Испаньолы».

Узел Сильвера.

В ту ночь я не спал. Лежал в каюте, слушал скрип переборок и думал о том, что море и впрямь не отпускает. Не только меня. Не только Бена Ганна. Оно не отпускает никого из тех, кто однажды попробовал его на вкус.

А вкус у моря — солёный. Как кровь.

Что я сделал с Прайсом и что случилось на архипелаге южнее экватора — это уже другая история, и я расскажу её, если доживу до следующей зимы. Пока же скажу одно: Бен Ганн не соврал. Карта существовала.

И лучше бы она не существовала вовсе.