Лента контента

В 1931 году рабочие вскрыли могилу Николая Гоголя. То, что они увидели, заставило их замолчать на десятилетия. Череп был повёрнут набок. Крышка гроба — исцарапана изнутри. Великий писатель, возможно, пришёл в себя уже под землёй — и никто не успел его спасти.

Эта история преследует русскую литературу как проклятие. И самое страшное в ней — то, что она вполне может оказаться правдой.

Как умирал человек, который боялся смерти больше всего на свете

Гоголь панически боялся летаргического сна. Он об этом говорил открыто, писал в письмах, просил друзей — умоляюще, настойчиво — не хоронить его, пока не появятся абсолютно неопровержимые признаки смерти. «Не погребайте меня, пока не убедитесь, что я мёртв» — такова была его последняя воля. Человек, написавший «Вия» и «Страшную месть», сам умер в самом жутком ужасе, который только мог себе представить.

В феврале 1852 года Гоголь перестал есть. Совсем. Он сжёг рукопись второго тома «Мёртвых душ» — то ли в мистическом порыве, то ли по приказу своего духовника, фанатика-священника Матвея Константиновского. Потом лёг в кровать и больше не вставал. Врачи пытались его лечить: обкладывали горячим хлебом, лили на голову холодную воду, ставили пиявки на нос. Изощрённый медицинский садизм XIX века в полном составе. Гоголь стонал, просил их остановиться — не остановили. 21 февраля 1852 года он был объявлен мёртвым. Ему было 42 года.

Проблема с диагнозом

Вот где начинается самое интересное. Официальный диагноз — «желудочно-кишечное расстройство с нервной горячкой». Звучит убедительно, если не знать, что большинство современных медиков, изучивших историю болезни, склоняются к другой версии: Гоголь умер от истощения и обезвоживания, а лечение только ускорило конец.

Но была ли смерть настоящей в момент погребения — вот в чём вопрос. Летаргический сон — не выдумка. В XIX веке его плохо понимали и ещё хуже диагностировали. Эдгар Аллан По написал целых два рассказа о заживо погребённых и оба раза опирался на реальные случаи. Европа того времени буквально изобретала гробы со звонками и системы воздухоснабжения. Гоголь об этом знал. И боялся.

1931 год: когда могилы говорят

В 1931 году советские власти решили перенести останки Гоголя с кладбища Данилова монастыря на Новодевичье. При вскрытии могилы присутствовал писатель Владимир Лидин, оставивший воспоминания. И вот что он написал: череп Гоголя был повёрнут набок в гробу. Обивка крышки гроба имела следы царапин изнутри.

Лидин был советским писателем, материалистом, не склонным к мистике. Но он написал именно это. Скептики немедленно выдвинули объяснения: почва могла просесть, гроб — деформироваться, а царапины оставили корни деревьев. Всё логично. Всё очень удобно. Только вот одна деталь: по свидетельству очевидцев, в гробу не оказалось черепа вовсе. Он исчез. Одни говорили, что его забрал коллекционер Алексей Бахрушин ещё при первом вскрытии в 1909 году — да, могилу вскрывали дважды. Другие — что украли в 1931-м. Череп Гоголя до сих пор не найден. Человека, который боялся смерти, лишили головы уже после неё. Это либо чудовищная ирония, либо Россия просто такая страна.

А что с безумием?

Теперь о том, что Гоголь сошёл с ума. Последние годы его жизни действительно выглядят пугающе. Он сжигает рукописи. Отказывается от еды. Подпадает под влияние религиозного фанатика. Видит знаки. Говорит, что слышит голоса, которые велят ему умереть.

Диагноз психиатры ставят посмертно с удовольствием — занятие безопасное, пациент не возразит. Версии звучат разные: шизофрения, маниакально-депрессивный психоз, депрессия с религиозным бредом. Но вот парадокс: человек, которого называют сумасшедшим, написал «Шинель», «Ревизора», первый том «Мёртвых душ» — вещи настолько живые, что русская литература до сих пор не может от них отделаться. Достоевский сказал знаменитое: «Мы все вышли из гоголевской Шинели». Если это безумие, то хотелось бы побольше таких безумцев.

Скорее всего, Гоголь страдал от тяжёлой депрессии, усиленной религиозным кризисом. Константиновский внушал ему, что творчество — грех, что смех — от дьявола, что единственное спасение — покаяние и пост. Гоголь верил. И пост убил его раньше, чем могло убить любое расстройство. Безумие? Нет. Скорее — жертва религиозного манипулятора.

Почему эта история важна

Можно отмахнуться: ну, было и было. XIX век, медицина дикая, мистика везде. Но история Гоголя — это зеркало, в котором отражается нечто большее. Она показывает, как общество обращается с гениями, которые не вписываются в норму. Гоголь был странным, замкнутым, ипохондричным — и его странности сначала терпели ради таланта, а потом использовали против него. Духовник довёл его до могилы. Врачи добили.

Она демонстрирует, как мифы прилипают к великим именам. Повёрнутый череп стал легендой без финала, без разрешения, с открытым концом — именно потому, что черепа нет. И самое жуткое: страх Гоголя был не иррациональным. Случаи преждевременного погребения в России XIX века документировались. То, что он, возможно, оказался прав — это не литературная метафора. Это просто страшно.

Эпилог

На Новодевичьем кладбище стоит надгробие с цитатой из пророка Иеремии: «Горьким словом моим посмеюся». Гоголь смеялся горько всю жизнь — над чиновниками, над помещиками, над человеческой глупостью. В конце он перестал смеяться совсем.

Может быть, это и есть настоящая трагедия. Не повёрнутый череп. Не царапины на крышке гроба. А то, что человек, который умел смеяться так, как не умел никто в русской литературе, в последние месяцы жизни разучился это делать. Он боялся смерти — и смерть его нашла. Он просил не хоронить заживо — и, возможно, похоронили. Он просил сохранить рукопись — и сжёг её сам. Гоголь был первым русским писателем, который понял: самый страшный враг гения живёт внутри него самого. Жаль, что понял это слишком поздно.

Джек Лондон, по легенде, вставал в четыре утра, писал тысячу слов до рассвета, потом ехал верхом, потом пил. Эта картина кочует из биографии в биографию лет сто как минимум.

Чеки говорят другое.

Триста сорок квитанций из четырёх магазинов Окленда, датированных с января 1905-го по декабрь 1910-го. Продукты, керосин, табак, бумага для печатных машинок — и время. На большинстве чеков проставлен час выдачи. Исследователь Деннис Мёрфи из Калифорнийского университета провёл полтора года, сопоставляя время покупок с почтовыми штемпелями на письмах Лондона, пометками в записных книжках и датами рукописей.

Результат сбивает с толку.

Лондон покупал хлеб и мясо в промежутке с 10 до 11 утра — регулярно, почти каждый день, кроме воскресений. Табак — после полудня. Бумага для машинки — поздно вечером, иногда за полночь. Это не картина раннего подъёма. Это картина человека, который просыпается в девять, выходит по делам в десять, а садится за работу поздно — когда вокруг тихо.

«Тысяча слов до завтрака» — цитата самого Лондона из интервью 1907 года. Мёрфи предполагает: либо он имел в виду поздний завтрак, либо просто красиво врал журналистам. Второе, если честно, куда вероятнее — Лондон умел подавать себя.

Ещё одна деталь. В чеках нет вина. Совсем. За пять лет — ни одной бутылки из магазина. Алкоголь он брал в других местах или получал иначе. Мелочь; но в контексте его «Джона Ячменное Зерно» — книги, где он описывает своё пьянство с почти клинической точностью, — мелочь занятная. Лондон выстраивал образ себя. Тщательно.

Чеки планируют оцифровать и опубликовать с картой маршрутов и реконструкцией недели жизни писателя по числам.

Сегодня Энтони Бёрджессу 109, и это тот редкий юбилей, когда хочется поднять бокал не за «классику», а за человека, который умел раздражать всех сразу: цензоров, моралистов, киноманов и даже собственных поклонников. Если вам кажется, что скандальная литература придумана TikTok-эпохой, Бёрджесс бы вежливо усмехнулся и заказал второй джин.

Парадокс в том, что мир запомнил его как «автора одного романа», хотя сам он считал это почти оскорблением. Представьте композитора, который написал сотни вещей, а от него требуют сыграть один надоевший хит на бис. Вот в этой неловкой позе Бёрджесс простоял полжизни: с гениальным каталогом за спиной и тенью «Заводного апельсина» на лице.

Родился он 25 февраля 1917 года в Манчестере как Джон Энтони Бёрджесс Уилсон. До мировой славы работал учителем, служил в армии во время Второй мировой, а потом уехал в Малайю и Бруней преподавать в колониальной системе. Из этой азиатской биографии выросла его «Малайская трилогия» - едкая, смешная и куда менее туристическая, чем любой путеводитель.

Биография у него не из открыток. В Лондоне 1944 года его беременную жену Линн избили дезертиры; ребенок погиб. Бёрджесс потом не раз говорил о человеческой жестокости без романтических фильтров, и это чувствуется в «Заводном апельсине»: насилие там не «стильно», а тошнотворно бытовое. Когда люди читают роман как аттракцион про плохих мальчиков, книга, кажется, вздыхает.

В 1959-м врачи ошибочно сообщили ему, что жить осталось около года из-за опухоли мозга. Нормальный человек впал бы в ступор; Бёрджесс включил режим литературного станка и начал писать так, будто дедлайн поставила сама смерть. За несколько лет он выдал пачку романов, эссе и сценариев, а потом... не умер. Зато осталась дисциплина автора, который не ждет музу, а садится и работает.

«Заводной апельсин» вышел в 1962 году и взорвал мозг не только темой, но и языком. Его подростковый жаргон надсат нашпигован русскими словами: droog, moloko, horrorshow от «хорошо». Читатель сначала спотыкается, потом привыкает и внезапно понимает, что уже мыслит на языке насилия. Это один из самых хитрых литературных трюков XX века: тебя не просто пугают, тебя перепрошивают.

Самый болезненный спор вокруг романа - 21-я глава. В британском издании она есть: Алекс взрослеет и делает шаг к свободному выбору добра. В американском издании главу долго вырезали, оставляя мрачный финал без надежды. Потом пришла экранизация Кубрика 1971 года, стала культурной бомбой, и публика окончательно решила, что Бёрджесс - пророк безысходности. Он бесился: его моральную идею просто обрезали монтажными ножницами.

Если вы думаете, что на этом его карьера закончилась, откройте «Earthly Powers» (1980). Уже первая фраза - про 81-й день рождения, постель и неожиданного архиепископа - показывает, что автор не собирался стареть «прилично». Роман вошел в шорт-лист Букера и доказал: Бёрджесс умел писать не только молодежную дистопию, но и огромную интеллектуальную прозу о вере, власти, сексе и самообмане.

И еще штрих, который обычно теряется: Бёрджесс мечтал быть композитором и написал сотни музыкальных произведений. Его «Napoleon Symphony» построен по модели бетховенской «Героической», а ритм фраз в поздних романах часто буквально музыкальный. Поэтому читать его вслух - отличный тест: если текст звучит как партитура, вы попали в правильного Бёрджесса, а не в мем про ультранасилие.

Влияние Бёрджесса видно везде, где литература спорит со свободой воли: от антиутопий до сериалов о «перевоспитании» преступников. Он показал неудобную вещь: общество, которое лечит зло исключительно техникой контроля, быстро начинает напоминать само зло. Через 109 лет после его рождения это звучит не как музейная мудрость, а как утренние новости. И да, он был прав, когда злился: писателя нельзя сводить к одному апельсину, даже если тот до сих пор электризует язык.

Если бы сегодня Норман Мейлер завёл Твиттер, его бы отменили за первые три твита. Драчун, скандалист, шестикратный муж, кандидат в мэры Нью-Йорка с программой отделения города от штата — и при всём этом один из величайших американских писателей XX века. Сегодня ему исполнилось бы 103 года, и это отличный повод поговорить о том, почему гениев иногда хочется придушить.

Мейлер родился 31 января 1923 года в Нью-Джерси в еврейской семье. Мать обожала его до безумия и вырастила с железобетонной уверенностью, что он — избранный. Спойлер: он в это поверил. В 18 лет поступил в Гарвард на инженерный факультет, но быстро понял, что строить мосты — это не его. Его дело — строить литературные империи и разрушать чужие репутации.

Вторая мировая война забросила молодого Мейлера на Филиппины. Там он насмотрелся достаточно, чтобы в 25 лет выпустить роман «Нагие и мёртвые» (The Naked and the Dead). Книга взорвала литературный мир как граната. Это была не очередная патриотическая жвачка про героизм американских парней — это был жёсткий, циничный, местами почти натуралистический текст о том, что война превращает людей в животных. Роман мгновенно стал бестселлером, а Мейлер — знаменитостью. Ему было 25, он был богат, востребован и абсолютно уверен, что может позволить себе всё. Это, как выяснилось позже, было и его суперсилой, и его проклятием.

Следующие два романа провалились с оглушительным треском. Критики, которые ещё вчера кричали о гении, радостно принялись его хоронить. Но Мейлер был не из тех, кто тихо уходит со сцены. Он изобрёл себя заново, создав жанр, который сегодня называют «новой журналистикой» или литературой факта. Идея была простой и гениальной: писать о реальных событиях с размахом романиста, с полным погружением в головы персонажей, с драматургией и метафорами.

«Армии ночи» (Armies of the Night, 1968) — это рассказ о марше на Пентагон против войны во Вьетнаме, в котором сам Мейлер участвовал, был арестован и провёл ночь в камере. Он написал об этом от третьего лица, называя себя «Мейлер», будто персонажа романа — тщеславного, пьяного, храброго и нелепого одновременно. Книга получила и Пулитцеровскую премию, и Национальную книжную премию. Критики были в замешательстве: это журналистика? Автобиография? Роман? Мейлер пожал плечами и забрал все награды.

«Песнь палача» (The Executioner's Song, 1979) стала его вторым Пулитцером. Тысяча страниц о Гэри Гилморе — убийце, который потребовал собственной казни и стал первым человеком, расстрелянным в США после десятилетнего моратория на смертную казнь. Мейлер взял интервью у всех: у родственников жертв, у семьи Гилмора, у адвокатов, у тюремщиков. Он создал полифонический портрет Америки, в которой смерть — это шоу, а убийца может стать знаменитостью. Книга читается как триллер, написанный Достоевским под спидами.

Но давайте о слоне в комнате. В 1960 году, пьяный и обкуренный на вечеринке, Мейлер ударил свою вторую жену Адель Моралес перочинным ножом, едва не убив её. Лезвие прошло в миллиметре от сердца. Адель отказалась выдвигать обвинения, Мейлер отделался условным сроком и психиатрическим наблюдением. Он продолжил писать, побеждать, получать премии. Эта история — чёрная дыра в его биографии, которую невозможно игнорировать и которую его поклонники до сих пор пытаются как-то объяснить или забыть.

Мейлер был женат шесть раз и имел девять детей от шести женщин. Он боксировал, режиссировал фильмы, баллотировался на пост мэра Нью-Йорка, постоянно лез в драки (однажды Гор Видал получил от него в челюсть на телевизионном шоу), писал о Мэрилин Монро, о Мухаммеде Али, о египетских фараонах и об американских астронавтах. Его интересовало всё, и обо всём он имел мнение — громкое, провокационное, часто невыносимое.

Феминистки его ненавидели, и было за что. Его высказывания о женщинах сегодня звучат как манифест пещерного человека. Он писал, что мужская сексуальность — это завоевание, что настоящий писатель должен быть хищником. При этом его романы полны сложных женских персонажей, а его репортажи демонстрируют поразительную эмпатию к людям любого пола. Противоречие? Мейлер состоял из противоречий.

Он умер в 2007 году в возрасте 84 лет, оставив после себя более 40 книг, два Пулитцера, репутацию главного литературного хулигана Америки и вопрос, на который никто так и не ответил: можно ли отделить искусство от художника? Должны ли мы? Мейлер бы сказал, что это глупый вопрос. Искусство и есть художник — со всем его безумием, жестокостью и величием.

Читать Мейлера сегодня — странный опыт. Его проза всё ещё обжигает, его репортажи всё ещё задают стандарт жанра, его провокации всё ещё работают. Но каждую страницу теперь сопровождает тень — история с ножом, женоненавистничество, непомерное эго. Может быть, в этом и суть: настоящая литература не бывает комфортной. Она должна царапать, кусать, оставлять шрамы. Мейлер это понимал лучше всех — и платил за это понимание, и заставлял платить других.

103 года со дня рождения человека, которого хочется одновременно прочитать и забыть. Нормальная реакция на ненормального гения.