Лента контента

103 года назад родился человек, который превратил американскую литературу в боксёрский ринг. Норман Мейлер — писатель, журналист, режиссёр, дважды претендент на пост мэра Нью-Йорка и шестикратный муж — прожил жизнь так, будто каждый день был последним раундом чемпионского боя. Он ударил ножом жену на вечеринке, боднул головой Гора Видала и выиграл две Пулитцеровские премии. И знаете что? Литература после него уже никогда не была прежней.

Давайте начистоту: Мейлер был засранцем. Но засранцем гениальным. Когда в 1948 году вышел его дебютный роман «Нагие и мёртвые» о Второй мировой, парню было всего 25 лет. Книга мгновенно стала бестселлером, а критики захлебнулись от восторга. Представьте: вы только что вернулись с войны, написали роман на 700 страниц — и бац, проснулись знаменитым. Большинство писателей после такого успеха расслабляются и начинают повторяться. Мейлер же решил, что это слишком скучно.

Следующие двадцать лет он методично разрушал свою репутацию «серьёзного писателя». Пил как лошадь, дрался как бык, женился как кролик. Основал журнал The Village Voice, баллотировался в мэры Нью-Йорка с программой «Сделаем город 51-м штатом» (и, что характерно, набрал неплохие голоса). На одной вечеринке в 1960 году он пырнул ножом свою вторую жену Адель — к счастью, она выжила и отказалась давать показания. Мейлера отправили на принудительное психиатрическое обследование, но признали вменяемым. Вопрос, насколько это было правдой, остаётся открытым.

Но вот что интересно: вся эта безумная жизнь каким-то образом превращалась в великую литературу. В 1968 году Мейлер написал «Армии ночи» — книгу о своём участии в марше на Пентагон против войны во Вьетнаме. Формально это был репортаж. Фактически — революция в жанре. Мейлер описывал себя в третьем лице, смешивал факты с вымыслом, журналистику с романом. Критики не знали, как это называть. Пулитцеровский комитет решил проблему просто: дал ему премию и за художественную, и за документальную литературу. Одной книгой. Такого не было ни до, ни после.

А потом случилась «Песнь палача». В 1977 году в Юте расстреляли убийцу Гэри Гилмора — первую смертную казнь в США за десять лет. Мейлер провёл сотни интервью, изучил тысячи документов и написал 1000-страничный роман-расследование. Это была не просто книга о преступнике. Это был рентгеновский снимок американской души — её тёмных углов, где насилие переплетается с религией, а справедливость с местью. Вторая Пулитцеровская премия. Мейлеру было 56 лет, и он доказал, что всё ещё может ударить так, что мало не покажется.

Его стиль невозможно спутать ни с чем. Длинные, змеящиеся предложения, которые обвивают мысль со всех сторон. Грубоватый юмор, за которым прячется тонкий ум. Готовность говорить неприятные вещи прямо в лицо читателю. Мейлер писал о войне, о сексе, о политике, о боксе, о Мэрилин Монро, о высадке на Луну, о Пикассо, об Иисусе Христе. Казалось, нет темы, за которую он бы не взялся. И практически всегда ему удавалось сказать что-то новое.

Конечно, феминистки его ненавидели — и было за что. Его взгляды на женщин застряли где-то в пещерном веке, а некоторые высказывания заставляют морщиться даже по меркам того времени. Но вот парадокс: его эссе «Узник секса» 1971 года, написанное как ответ феминизму, оказалось настолько провокационным, что спровоцировало важнейшую дискуссию о гендере. Иногда, чтобы двигать общество вперёд, нужен кто-то, кто будет упрямо грести назад.

Мейлер умер в 2007 году, в 84 года, оставив после себя более 40 книг. Последний роман «Замок в лесу» — о детстве Гитлера, рассказанное демоном — вышел за несколько месяцев до смерти. Даже уходя, он не собирался делать это тихо.

Сегодня его читают меньше, чем заслуживает. Отчасти потому, что его книги требуют усилий — это не пляжное чтиво. Отчасти потому, что его личность слишком сложна для эпохи, когда от писателей требуют быть образцами добродетели. Но если вы хотите понять, чем была Америка во второй половине XX века — её войны, её страхи, её мечты и её безумие — начните с Мейлера. Он расскажет вам правду. Неудобную, грубую, местами отвратительную. Но правду.

Норману Мейлеру исполнилось бы 103 года. Он наверняка бы отметил это дракой с кем-нибудь из современных писателей. И, чёрт возьми, литературе сегодня этого не хватает.

1991 год. Издательство Simon & Schuster напечатало тираж, заплатило аванс — и за три месяца до выхода отказалось публиковать книгу. Не порнографию. Не нацистский манифест. Роман про инвестиционного банкира с Уолл-стрит, который разбирается в шампанском лучше, чем в людях. Людей он разбирает на части. Феминистки из NOW пикетировали магазины. Норман Мейлер написал эссе в защиту. В Австралии книгу продавали только в запаянных пакетах — строго 18+. Брет Истон Эллис наблюдал за этим спектаклем и молчал.

А потом роман разошёлся миллионными тиражами. Вот такая история запрета.

Патрик Бейтман — вот кто виноват в скандале. Инвестиционный банкир, двадцать шесть лет, Гарвард, Уолл-стрит, квартира на Манхэттене. Он коллекционирует визитные карточки с такой страстью, с какой другие коллекционируют марки; знает, что правильный шрифт Silian Rail говорит о человеке больше, чем любое резюме. По ночам он убивает людей. Иногда — весьма изобретательно. Детали опустим.

Первые сто страниц «Американского психопата» — это пытка. Намеренная, продуманная пытка брендами. Кто в каком пиджаке пришёл на ужин. Какие часы у Тимоти Прайса. Какой ресторан считается достаточно престижным, а какой уже нет. Эллис душит читателя логотипами до тех пор, пока не начинаешь понимать: убийство для Бейтмана и выбор галстука — это ровно одно и то же чувство. То есть — никакого чувства. Машинально. Между делом.

Это и есть главный жест книги. Не натурализм насилия — хотя его здесь с избытком. А то, что насилие и потребление описаны одним языком, с одинаковой бухгалтерской точностью. Эллис уравнял шопинг и убийство. И этого ему не простили.

Мизогиния? Да, есть. Жертвы Бейтмана — преимущественно женщины, сцены жёсткие до тошноты, без всякой романтизации. Пикеты у книжных в 1991-м были вполне объяснимы; авторам угрожали. Но честный вопрос звучит иначе: это роман мизогинный — или мизогинен сам Бейтман? Достоевский не убивал старух. Набоков не был педофилом. Автор и персонаж — разные люди; этому учат на первом курсе филфака, но в девяносто первом, на фоне рейганомики и феминистских войн, про азбуку почему-то забыли.

Справедливости ради — Мейлер тоже был странным защитником. Тот самый Мейлер, которого феминистки называли главным женоненавистником американской литературы. Получилось, что книгу защищает её предполагаемый единомышленник. Эллис, надо думать, оценил иронию.

Темнота.

Примерно на ста пятидесяти страницах — неожиданно для себя — начинаешь смеяться. Не над насилием; над абсурдом. Бейтман может прямо сказать коллеге: «Я убил двадцать человек». Коллега кивает и продолжает обсуждать ресторан. Никто не слышит Бейтмана — потому что никто никого не слышит. Все заняты собственным статусом; в этом смысле маньяк-убийца ничем не отличается от остальных яппи. Он просто немного буквальнее в своих импульсах.

Финал оставляет вопрос без ответа: а было ли что-то из этого вообще? Может, убийства — фантазии измотанного человека, который каждое утро надевает маску и едет в офис? Эллис не скажет. Это его любимый приём — выдать картинку, убрать подпись и уйти. Сам разбирайся.

Читать «Американского психопата» физически неприятно — страниц сто из трёхсот, примерно. Потом привыкаешь. Потом начинаешь видеть конструкцию. Восьмидесятые прошли. Культура — нет.

Кому читать: всем, кто хочет понять, что происходило в американской культуре при Рейгане; тем, кого интересует постмодернизм в его злом изводе; тем, кто работает в корпорации и иногда смотрит на коллегу с тем мерзким холодком под рёбрами, который лучше не называть по имени. Вы узнаете Бейтмана. Или — что хуже — узнаете в нём что-то своё.

Кому не читать: если сцены насилия выбивают вас из равновесия — серьёзно, не надо. Если вы ищете сюжет с началом, серединой и концом — тоже мимо. Структура романа примерно такая же, как рабочая неделя Бейтмана: офис, ужин, клуб, убийство, офис, ужин.

Стоит ли читать? Да — со скрипом, с паузами, с желанием иногда закрыть книгу и выйти подышать. Потому что «Американский психопат» — это зеркало. Грязное, мутное, с трещиной в углу. Но зеркало. И то, что вы в нём увидите, зависит исключительно от того, где вы стоите.

Стоять неудобно. Это и есть цель.

Хемингуэй угрожал жёнам. Толстой 48 лет методично сводил с ума Соню. Норман Мейлер однажды пырнул свою жену перочинным ножом прямо на вечеринке — дважды. Просто чтобы расставить точки над ё с самого начала.

Мы смотрим на этих людей через их книги. «По ком звонит колокол» — мужество. «Война и мир» — духовное величие. «Нагие и мёртвые» — прозрение о природе войны. Всё красиво, всё возвышенно, всё стоит на полке в красивом переплёте. Но стоит чуть отступить от этой полки и спросить реальных людей, которые жили рядом с гениями, — история становится значительно менее поэтической. Куда менее.

**Толстой. Кейс образцового домашнего тирана.**

Лев Николаевич — это что-то особенное. Почти клинический случай, и я говорю это без малейшей иронии. Софья Андреевна Толстая прожила с ним 48 лет. Родила 13 детей. Переписала «Войну и мир» семь раз от руки — потому что муж писал таким почерком, что разобрать его могла только она. Семь раз. Восемь томов каждый. Это не любовь — это каторга с элементами стенографии. В дневниках Толстого — Соня их читала, потому что он специально оставлял открытыми — записи о её «неприятном характере», о том, что она «мешает духовному росту». Пока он понимал духовное — она мыла детей, кормила гостей и переписывала рукописи. В старости Толстой отдал права на все произведения «народу» — практически лишил семью дохода. Потом в 82 года тайно сбежал из дома ночью, в ноябрь, в холод — и умер на железнодорожной станции Астапово. Соню к нему не пустили по его распоряжению. До последнего вздоха. Она пережила его на девять лет. Говорят, в конце иногда говорила, что прожила счастливую жизнь. Ей верили плохо.

**Хемингуэй. Мужество как оружие.**

С ним проще: никакой философии, никаких духовных поисков. Просто алкоголь, четыре жены и систематическое унижение всех вокруг. Первая жена Хэдли потеряла чемодан с его рукописями на вокзале в Лозанне — Хемингуэй этого не простил никогда. Упоминал тот чемодан до конца жизни с видом человека, которому нанесли личное оскорбление. Марта Геллхорн — третья жена — была военной журналисткой и успешной. Это был приговор; конкурентов он не переносил, а конкуренток — тем более. Он называл её репортажи слабыми, унижал публично. Марта ответила разводом и прожила без него ещё 56 лет. Умерла в 89, работала до последнего. Хемингуэй — в 61, из ружья. Иногда статистика говорит сама за себя.

**Достоевский. Чёрная дыра с пером.**

Фёдор Михайлович был другого типа токсичностью — не агрессор, а воронка. Он засасывал деньги, терпение и время всех вокруг с методичностью и без малейшего чувства вины. Казино. Снова казино. Долги брату, издателям, случайным знакомым. При этом умел занимать деньги с таким видом, что человек чувствовал себя почти виноватым за то, что у него ещё что-то есть. Первая жена Мария Дмитриевна умирала от туберкулёза; Достоевский в это время аккуратно фиксировал в дневнике психологические наблюдения за умирающей — профессионально, без лишних эмоций. Потом приехал на похороны и немедленно уехал в Петербург, где ждал новый роман. Анна Григорьевна, вторая жена, двадцать три года работала стенографисткой, редактором, бухгалтером и агентом одновременно. Выплатила все долги. После его смерти основала музей. Она была ему предана. Это, пожалуй, самое загадочное во всей этой истории.

**Мейлер. Просто факты.**

1960 год. Ноябрь. Норман Мейлер, автор «Нагих и мёртвых», баллотируется в мэры Нью-Йорка и устраивает вечеринку. К ночи пьян. Поспорил с женой Адель. Взял перочинный нож и ударил её. Потом ещё раз. Нож прошёл в двух сантиметрах от сердца. Адель выжила. Мейлер прошёл психиатрическую экспертизу, отделался условным сроком, продолжил писать, через несколько лет получил Пулитцеровскую премию. Адель впоследствии написала мемуары. Назвала их «Кропотливая любовь». Без комментариев.

**Капоте. Месть словом — самая изощрённая.**

Трумен Капоте подходил к этому делу с артистизмом. Зачем нож, если есть перо? Годами он вращался в кругу богатых нью-йоркских светских дам — они брали его на яхты, в рестораны, принимали как лучшего друга. Он слушал их истории. Запоминал. Записывал. В 1975-м в Esquire вышел отрывок из его незаконченного романа «Услышанные молитвы». Узнаваемые персонажи с чуть изменёнными именами, с реальными тайнами, реальными любовниками. Светское общество взорвалось. Бэйб Пейли — его ближайшая подруга, прообраз главной героини — позвонила и спросила: «Как ты мог?» По легенде, Капоте ответил: «Но я же писатель». Она умерла, так и не простив. Он — несколько лет спустя, в одиночестве, в чужом доме.

**Набоков. Снисхождение как оружие.**

Набоков не дрался и не изменял жёнам прилюдно. Он использовал инструмент тоньше и болезненнее: он просто считал всех остальных писателей хуже себя — и не считал нужным это скрывать. Достоевский — «плохой писатель с хорошими идеями». Томас Манн — «сносно». Фолкнер — «невыносимо». О Хемингуэе: «Третьесортно, но мужественно». Хемингуэй к тому моменту был уже мёртв, что несколько снижало спортивный интерес беседы. Жена Вера расшифровывала рукописи, отвечала на письма, вела переговоры с издателями. Набоков не умел водить машину — Вера возила его всю жизнь. Буквально и фигурально.

**И что с этим делать?**

Ничего. Просто помнить, что гениальность и человечность — это разные переменные. Они иногда совпадают. Чаще — нет. Великий роман не делает автора хорошим мужем, и умение видеть правду на бумаге не гарантирует доброты в жизни. Скорее наоборот: видишь слишком много, щадить разучиваешься. Может, именно поэтому их книги так хороши: слишком много боли вложено, часто — чужой. Достоевский однажды написал: «Красота спасёт мир». Анна Григорьевна за это время, по всей видимости, спасала квартиру от кредиторов. Она справилась.

Если бы сегодня Норман Мейлер завёл Твиттер, его бы отменили за первые три твита. Драчун, скандалист, шестикратный муж, кандидат в мэры Нью-Йорка с программой отделения города от штата — и при всём этом один из величайших американских писателей XX века. Сегодня ему исполнилось бы 103 года, и это отличный повод поговорить о том, почему гениев иногда хочется придушить.

Мейлер родился 31 января 1923 года в Нью-Джерси в еврейской семье. Мать обожала его до безумия и вырастила с железобетонной уверенностью, что он — избранный. Спойлер: он в это поверил. В 18 лет поступил в Гарвард на инженерный факультет, но быстро понял, что строить мосты — это не его. Его дело — строить литературные империи и разрушать чужие репутации.

Вторая мировая война забросила молодого Мейлера на Филиппины. Там он насмотрелся достаточно, чтобы в 25 лет выпустить роман «Нагие и мёртвые» (The Naked and the Dead). Книга взорвала литературный мир как граната. Это была не очередная патриотическая жвачка про героизм американских парней — это был жёсткий, циничный, местами почти натуралистический текст о том, что война превращает людей в животных. Роман мгновенно стал бестселлером, а Мейлер — знаменитостью. Ему было 25, он был богат, востребован и абсолютно уверен, что может позволить себе всё. Это, как выяснилось позже, было и его суперсилой, и его проклятием.

Следующие два романа провалились с оглушительным треском. Критики, которые ещё вчера кричали о гении, радостно принялись его хоронить. Но Мейлер был не из тех, кто тихо уходит со сцены. Он изобрёл себя заново, создав жанр, который сегодня называют «новой журналистикой» или литературой факта. Идея была простой и гениальной: писать о реальных событиях с размахом романиста, с полным погружением в головы персонажей, с драматургией и метафорами.

«Армии ночи» (Armies of the Night, 1968) — это рассказ о марше на Пентагон против войны во Вьетнаме, в котором сам Мейлер участвовал, был арестован и провёл ночь в камере. Он написал об этом от третьего лица, называя себя «Мейлер», будто персонажа романа — тщеславного, пьяного, храброго и нелепого одновременно. Книга получила и Пулитцеровскую премию, и Национальную книжную премию. Критики были в замешательстве: это журналистика? Автобиография? Роман? Мейлер пожал плечами и забрал все награды.

«Песнь палача» (The Executioner's Song, 1979) стала его вторым Пулитцером. Тысяча страниц о Гэри Гилморе — убийце, который потребовал собственной казни и стал первым человеком, расстрелянным в США после десятилетнего моратория на смертную казнь. Мейлер взял интервью у всех: у родственников жертв, у семьи Гилмора, у адвокатов, у тюремщиков. Он создал полифонический портрет Америки, в которой смерть — это шоу, а убийца может стать знаменитостью. Книга читается как триллер, написанный Достоевским под спидами.

Но давайте о слоне в комнате. В 1960 году, пьяный и обкуренный на вечеринке, Мейлер ударил свою вторую жену Адель Моралес перочинным ножом, едва не убив её. Лезвие прошло в миллиметре от сердца. Адель отказалась выдвигать обвинения, Мейлер отделался условным сроком и психиатрическим наблюдением. Он продолжил писать, побеждать, получать премии. Эта история — чёрная дыра в его биографии, которую невозможно игнорировать и которую его поклонники до сих пор пытаются как-то объяснить или забыть.

Мейлер был женат шесть раз и имел девять детей от шести женщин. Он боксировал, режиссировал фильмы, баллотировался на пост мэра Нью-Йорка, постоянно лез в драки (однажды Гор Видал получил от него в челюсть на телевизионном шоу), писал о Мэрилин Монро, о Мухаммеде Али, о египетских фараонах и об американских астронавтах. Его интересовало всё, и обо всём он имел мнение — громкое, провокационное, часто невыносимое.

Феминистки его ненавидели, и было за что. Его высказывания о женщинах сегодня звучат как манифест пещерного человека. Он писал, что мужская сексуальность — это завоевание, что настоящий писатель должен быть хищником. При этом его романы полны сложных женских персонажей, а его репортажи демонстрируют поразительную эмпатию к людям любого пола. Противоречие? Мейлер состоял из противоречий.

Он умер в 2007 году в возрасте 84 лет, оставив после себя более 40 книг, два Пулитцера, репутацию главного литературного хулигана Америки и вопрос, на который никто так и не ответил: можно ли отделить искусство от художника? Должны ли мы? Мейлер бы сказал, что это глупый вопрос. Искусство и есть художник — со всем его безумием, жестокостью и величием.

Читать Мейлера сегодня — странный опыт. Его проза всё ещё обжигает, его репортажи всё ещё задают стандарт жанра, его провокации всё ещё работают. Но каждую страницу теперь сопровождает тень — история с ножом, женоненавистничество, непомерное эго. Может быть, в этом и суть: настоящая литература не бывает комфортной. Она должна царапать, кусать, оставлять шрамы. Мейлер это понимал лучше всех — и платил за это понимание, и заставлял платить других.

103 года со дня рождения человека, которого хочется одновременно прочитать и забыть. Нормальная реакция на ненормального гения.