Лента контента

Есть книги, которые стоят на полке у каждого второго — красивые, с закладками, иногда с загнутыми страницами для вида. «Мастер и Маргарита» именно такая. Цитируют её все; вопрос, сколько людей реально дочитали до конца и что они поняли — отдельная история.

Булгаков писал роман двенадцать лет. Сжигал рукопись — потом восстанавливал по памяти. Снова сжигал. Умер в 1940-м, не увидев ни одной строки напечатанной. Книга вышла в 1966-м, через двадцать шесть лет после его смерти, с купюрами цензуры; полный текст появился только в 1973-м. И вот теперь её ставят в мюзиклы, экранизируют с большими бюджетами и маленькими результатами, а фраза «трусость — самый страшный порок» гуляет по соцсетям, оторванная от всякого смысла. Стоит ли читать — да или нет? Давайте по-честному.

Что там вообще происходит. Воланд — дьявол, в общем — приезжает в Москву 1930-х годов со своей компанией: кот Бегемот, умеющий разговаривать; Коровьев, похожий на провинциального мошенника; Азазелло, который не вызывает ничего хорошего. Устраивают балаган, разносят нескольких советских чиновников морально и буквально, и улетают. Параллельно — история Мастера и его возлюбленной Маргариты, и ещё — роман внутри романа: Понтий Пилат и Иешуа в древнем Иерусалиме. Три сюжета. Три эпохи. Один роман. Читается — и это сюрприз — легче, чем ожидаешь; Булгаков писал для людей, умеющих смеяться, что среди великих русских писателей редкость. Достоевский — нет. Толстой — нет. Чехов — немного. Булгаков — да, и с удовольствием.

Большинство читают «Мастера» как мистику — дьявол пришёл, поколдовал, улетел. Но это ошибка. Булгаков писал не триллер и не фэнтези; он писал донос. Самый длинный и изощрённый донос на советскую систему, какой только можно придумать. МАССОЛИТ — союз писателей, которые пишут не то, что думают, а то, что велят. Берлиоз — умный человек, который знает правду и молчит. Директор театра, который ничем не руководит. Председатель домкома, берущий взятки. Булгаков прошёлся по всем — аккуратно, с удовольствием, почти нежно. И Воланд у него не зло; Воланд — это справедливость. Страшная, безжалостная — но справедливость. Он наказывает именно тех, кто врёт и прогибается. В СССР 1930-х таких было много.

Самые сложные главы — иерусалимские, и многие их пролистывают. Зря. Пилат — трус. Он знает, что Иешуа невиновен — знает и всё равно отдаёт на казнь, потому что боится политических последствий. «Трусость — самый страшный порок» — это его приговор самому себе, не чужая красивая мысль, не афоризм для Instagram. Булгаков написал это в 1930-е. Миллионы людей молчали. Подписывали доносы. Голосовали за расстрельные списки. Пилат — это они все. И это, честно говоря, мы — когда молчим там, где надо говорить. Неприятно? Ну да.

Теперь про то, что в книге раздражает, потому что честность важнее культа. Любовная линия — красивая, но тонкая до прозрачности. Маргарита любит Мастера страстно и самозабвенно; летает на метле, устраивает погром в квартире критика Латунского, идёт на сделку с дьяволом. Мастер в это время лежит в психиатрической больнице и страдает. Как личность — он, если честно, пустоват. Талантлив и несчастен. Что именно в нём такого, что Маргарита готова на всё — книга отвечает уклончиво. Бывает.

Бал у Сатаны — огромная, перегруженная сцена, страниц двадцать имён и описаний нарядов. Булгаков явно наслаждался; читатель — немного меньше. И финал спорный: Мастер получает «покой» — не свет, не рай, просто вечный покой без воспоминаний. Художественный выбор, который разочаровывает часть читателей. Меня — немного тоже, если честно. Хотя, возможно, это и есть точка; человек, который слишком много видел, заслуживает тишины. Не счастья — тишины.

Почему при всём этом читать нужно. Язык. Булгаков писал по-русски так, что хочется перечитывать абзацы просто ради звука — не ради мудрости, не ради смысла, ради самого звука. Юмор: сцена в ресторане Грибоедова, где всё горит; кот, покупающий билет в трамвае; Иван Бездомный, гоняющийся за Воландом по Москве в одних кальсонах — это смешно по-настоящему, без кавычек. И главное — это книга про нас. Про то, как мы врём. Как боимся. Как соглашаемся с несправедливостью, когда не согласиться — рискованно. Воланд не прилетит и не накажет; но читая, понимаешь, что заслужил бы.

Итого: читать. Без вариантов. Но не ради цитат и не ради культурного минимума — читать, потому что после этой книги сидишь и думаешь неудобно, медленно: а я Пилат или нет? Это неудобный вопрос. Самый важный. Единственное условие: не ждите мистического триллера. Ждите сатиру — злую, точную, актуальную, хотя прошло почти сто лет.

Рукописи не горят — он написал это сам. Горят. Но некоторые успевают выжить.

«Парфюмер» Зюскинда — книга, которую принято любить. Выходишь из книжного с томиком под мышкой, небрежно упоминаешь за ужином: «Ах, я давно читал Зюскинда» — и сразу становишься немного умнее в глазах собеседника. Удобно. Вот только никто вслух почему-то не говорит главного: роман про серийного убийцу, который нюхает молодых девушек до смерти, — это не просто «необычно». Это странно, жутко и при этом — гениально. Разбираемся честно.

Жан-Батист Гренуй.

Он родился в 1738 году в Париже — на рыбном рынке, под прилавком с гниющими потрохами. Мать рожала его как шестого по счёту; тех пятерых, что были до него, она благополучно бросила. Мать казнили. Ребёнок выжил. И с самого начала в нём что-то не так — не в смысле детских травм и неправильного воспитания: нет, Зюскинд умнее. Гренуй просто нечеловек. Он не пахнет ничем — совсем, от слова «вообще» — хотя при этом различает запахи так, как мы не различаем цвета. У него нет собственного запаха. И это, пожалуй, страшнее любого психологического объяснения.

Роман вышел в 1985 году. Немецкий писатель Патрик Зюскинд, известный до этого разве что камерной пьесой «Контрабас», написал нечто, что переведут на 46 языков и продадут тиражом больше 20 миллионов экземпляров. Почему? Официальная версия — это притча о природе таланта, об одиночестве гения, о власти красоты. Моя версия, неофициальная: людям просто хотелось прочитать что-то, от чего слегка замутит, — и они получили именно это. В нужных пропорциях и с нужной литературной упаковкой, чтобы не было стыдно держать на полке.

Структурно книга делится на три части — не буквально, просто так чувствуется при чтении. Первая: детство Гренуя, его мытарства по дубильням, мастерским и парфюмерным лавкам. Зюскинд рисует Францию XVIII века как нечто гротескно-достоверное — вонючей, сырой, почти физически ощутимой. Читаешь про парижские улицы и невольно думаешь: как хорошо, что дезодорант изобрели. Вторая часть — Гренуй в одиночестве в горах; семь лет без людей, без запахов, в полном вакууме; возвращение с планом — страшным, методичным, холодным, как анатомический стол в зимнем морге. Третья: Грасс, молодые девушки, убийства и финал, о котором — чуть позже.

А проза, кстати, очень хорошая. Не «хорошая для такой темы» — просто хорошая. Зюскинд делает нечто редкое: он описывает запахи так, что у читателя возникает физическое ощущение. Не метафора — буквально закрываешь книгу и нюхаешь воздух. Переводить несинестезируемый опыт в слова так, чтобы мозг заполнял пустоту сам, — это редкий талант. Ирония в тексте холодная, точная, как укол иглой — и отдёргиваешь руку уже после того, как укололся.

Но вот что меня цепляет. Гренуй убивает двадцать пять девушек. Молодых, красивых — он выбирает только таких, потому что у некрасивых, по его наблюдению, запах не тот. Срезает их аромат — как садовник срезает розы. И Зюскинд описывает всё это... без морализаторства. Совсем. Никакой авторской позиции, никакого осуждения — автор смотрит на происходящее спокойно, как энтомолог на новый вид жука, приколотый к пробке. И это самое жуткое в книге. Не убийства. Именно это равнодушие рассказчика. Читатель остаётся наедине с собой и обязан сам решать, что думать. Большинство решает думать поменьше и просто наслаждаться прозой.

Финал — и тут придётся рассказать, предупреждаю: спойлер. Гренуй создаёт величайший аромат в истории человечества. Надевает несколько капель на себя прямо перед казнью — и толпа, собравшаяся его убить, внезапно влюбляется. Всем скопом. Устраивает оргию вместо казни. Это одновременно абсурдная и по-настоящему страшная сцена: Зюскинд говорит прямо — дай людям правильный химический сигнал, и они забудут про всё. Про убийства. Про справедливость. Про себя самих. В 1985 году это была смелая метафора о харизме и власти. В 2026-м — это звучит как описание любого популярного блогера с правильным запахом успеха.

После этого Гренуй идёт обратно — в Париж, в ту самую помойку, где родился. Выливает на себя весь флакон. И нищие, уличный сброд, отребье буквально разрывают его на части от любви. Пожирают. Буквально поедают. И расходятся довольные. Гений умирает в момент своего высшего триумфа — пожранный теми, кого он никогда не любил. Зюскинд явно был в не лучшем расположении духа, дописывая последние страницы.

Итак. Стоит читать?

Да — но с пониманием того, что берёшь в руки. Если вам нужен стиль — это высший класс. Если сюжет — он есть, держит, но уже к середине книги ясно: Гренуя не остановить, он движется как стихийное бедствие, как лавина, у которой нет злого умысла — только физика. Если вы ищете мораль — её тут нет намеренно. Это не «Преступление и наказание», где Достоевский берёт вас за руку и терпеливо объясняет, что убивать старушек топором нехорошо. Зюскинд просто смотрит. И молчит.

Один тип читателей, которым книга не зайдёт точно: те, кому нужна эмоциональная связь с персонажем. Гренуй — не герой, с которым сопереживаешь. Он механизм. Инструмент. Почти насекомое. За ним интересно следить — примерно как за тарантулом в террариуме: когда стекло достаточно толстое и вы точно уверены, что крышка закрыта.

Книга тонкая — около 300 страниц — и читается за два-три вечера. После прочтения хочется открыть окно. Это хороший знак. Патрик Зюскинд после «Парфюмера», кстати, почти перестал публиковаться и избегает любого публичного внимания — живёт затворником, отказывается от интервью. Написал книгу о существе без запаха — и сам стал невидимым. Симметрично.

Начнём с честного признания. Большинство людей, которые говорят «я читал Улисса», — врут. Не злобно, не нарочно. Просто так получилось: роман стоит на полке, первые страниц тридцать прочитаны, дальше — глухая стена. Книга смотрит. Читатель смотрит. Ничья.

«Улисс» Джеймса Джойса вышел в 1922 году, и с тех пор его планомерно не читают. Это не оговорка — его именно не читают, зато цитируют, изучают, пишут диссертации, снимают фильмы и включают в каждый возможный список «100 лучших книг всех времён». Существует целая индустрия вокруг книги, которую мало кто осилил до конца. Джойс, надо думать, хихикал бы.

Итак, что это такое. Семьсот страниц. Один день — 16 июня 1904 года, Дублин. Три персонажа. Это как снять трёхчасовой фильм о том, как человек идёт в магазин за молоком, но каждый шаг показан с семнадцати точек зрения, на латыни, через поток сознания и несколько пародийных стилей. Один эпизод написан как театральная пьеса. Другой — как газетный репортаж. В финальном монологе Молли Блум — восемь предложений на сорок страниц. Восемь. Одно из этих предложений длиннее иных романов. Это либо гениально, либо издевательство. Возможно — оба варианта сразу, и это единственный честный ответ.

Джойс писал роман семь лет — с 1914 по 1921-й. Публиковал по частям в американском журнале «The Little Review». В 1920-м цензоры усмотрели непристойность: в одном из эпизодов главный герой, Леопольд Блум, занимается онанизмом на пляже. Журнал запретили. Редакторов оштрафовали. Роман дочитать не дали. Первое полное издание вышло в Париже — в крошечной книжной лавке «Шекспир и компания», которую держала американка Сильвия Бич. Тираж: тысяча экземпляров. Скандал: международный. Репутация: мгновенная и несмываемая.

Вот в чём проблема с репутацией. Книгу называют величайшим романом двадцатого века. «Таймс» поставила её в список ста лучших на английском языке. Критики захлёбываются. А средний читатель сидит на сорок третьей странице и думает: кто все эти люди и почему они делают именно это прямо сейчас. Это не тупость читателя — это архитектура книги. Джойс строил лабиринт, а не дорогу.

Потому что облегчать жизнь он не собирался — совсем. Пояснений нет. Кто говорит — непонятно. Перескакивает со стиля на стиль без предупреждения; где-то в середине вдруг появляется латынь. Мерзкий холодок под рёбрами, который читатели называют «страхом перед Джойсом» — нормальная реакция нормального человека. Сам Джойс говорил, что «Улисс» держал критиков занятыми триста лет. Так что если вы не поняли что-то с первого раза — добро пожаловать в компанию всех, кто когда-либо открывал эту книгу.

Но давайте честно: что вы получите, если всё же дочитаете? Во-первых — редкое ощущение, что текст делает что-то с твоей головой. Не рассказывает историю, а меняет способ думать о языке. После «Улисса» читаешь иначе — это не метафора, это физиология чтения. Во-вторых — понимание, откуда вырос весь модернизм двадцатого века. Фолкнер читал Джойса и учился. Борхес читал и восхищался. Набоков читал, сделал вид что не впечатлён, но явно врал: влияние слишком заметно в каждой третьей странице «Дара». В-третьих — право честно говорить «да, я читал Улисса» в любой литературной компании и наблюдать, как скисают те, кто соврал. Маленькое, но вполне реальное удовольствие.

Теперь вопрос, с которым вы пришли: стоит ли читать?

Если вы читаете ради удовольствия — честно, нет. Есть тысяча книг, которые дадут радость без боли. Берите Булгакова. Берите Маркеса. Берите Диккенса, в конце концов — у него хотя бы сюжет есть. «Улисс» — не развлечение. Это упражнение. Спортзал для мозга, где тренажёры сделаны из ирландского английского начала двадцатого века и гомеровской мифологии, а инструктор говорит только на латыни.

Если же вы хотите понять, как работает проза — откуда берётся форма, почему одни книги разваливаются через год, а другие держатся сто лет — тогда да. Тогда «Улисс» обязателен. Не весь сразу. Не без путеводителя. Существуют подробные комментарии Дона Гиффорда; есть масса других. Читайте с ними. Это не стыдно — это разумно. Никто не лезет на Эверест без снаряжения, и только дурак полагает, что снаряжение портит вершину.

Шестнадцатое июня теперь называется Блумсдэй — в честь Леопольда Блума. В Дублине каждый год толпы людей наряжаются в костюмы начала двадцатого века и бродят по маршруту героев романа, читают вслух отрывки, едят почки на завтрак, как ел Блум. Потому что в итоге «Улисс» — это книга о том, каково быть человеком в обычный день. Не героическим. Не значительным. Просто человеком, которого одолевают мысли, желания, страхи и запах жареных почек на плите в восемь утра. Ради этого понимания Джойс и написал свои семьсот страниц.

Трудно? Невыносимо трудно. Стоит того? Скорее да, чем нет. Хотя завтрак успеет остыть прежде, чем вы доберётесь до середины.

1991 год. Издательство Simon & Schuster напечатало тираж, заплатило аванс — и за три месяца до выхода отказалось публиковать книгу. Не порнографию. Не нацистский манифест. Роман про инвестиционного банкира с Уолл-стрит, который разбирается в шампанском лучше, чем в людях. Людей он разбирает на части. Феминистки из NOW пикетировали магазины. Норман Мейлер написал эссе в защиту. В Австралии книгу продавали только в запаянных пакетах — строго 18+. Брет Истон Эллис наблюдал за этим спектаклем и молчал.

А потом роман разошёлся миллионными тиражами. Вот такая история запрета.

Патрик Бейтман — вот кто виноват в скандале. Инвестиционный банкир, двадцать шесть лет, Гарвард, Уолл-стрит, квартира на Манхэттене. Он коллекционирует визитные карточки с такой страстью, с какой другие коллекционируют марки; знает, что правильный шрифт Silian Rail говорит о человеке больше, чем любое резюме. По ночам он убивает людей. Иногда — весьма изобретательно. Детали опустим.

Первые сто страниц «Американского психопата» — это пытка. Намеренная, продуманная пытка брендами. Кто в каком пиджаке пришёл на ужин. Какие часы у Тимоти Прайса. Какой ресторан считается достаточно престижным, а какой уже нет. Эллис душит читателя логотипами до тех пор, пока не начинаешь понимать: убийство для Бейтмана и выбор галстука — это ровно одно и то же чувство. То есть — никакого чувства. Машинально. Между делом.

Это и есть главный жест книги. Не натурализм насилия — хотя его здесь с избытком. А то, что насилие и потребление описаны одним языком, с одинаковой бухгалтерской точностью. Эллис уравнял шопинг и убийство. И этого ему не простили.

Мизогиния? Да, есть. Жертвы Бейтмана — преимущественно женщины, сцены жёсткие до тошноты, без всякой романтизации. Пикеты у книжных в 1991-м были вполне объяснимы; авторам угрожали. Но честный вопрос звучит иначе: это роман мизогинный — или мизогинен сам Бейтман? Достоевский не убивал старух. Набоков не был педофилом. Автор и персонаж — разные люди; этому учат на первом курсе филфака, но в девяносто первом, на фоне рейганомики и феминистских войн, про азбуку почему-то забыли.

Справедливости ради — Мейлер тоже был странным защитником. Тот самый Мейлер, которого феминистки называли главным женоненавистником американской литературы. Получилось, что книгу защищает её предполагаемый единомышленник. Эллис, надо думать, оценил иронию.

Темнота.

Примерно на ста пятидесяти страницах — неожиданно для себя — начинаешь смеяться. Не над насилием; над абсурдом. Бейтман может прямо сказать коллеге: «Я убил двадцать человек». Коллега кивает и продолжает обсуждать ресторан. Никто не слышит Бейтмана — потому что никто никого не слышит. Все заняты собственным статусом; в этом смысле маньяк-убийца ничем не отличается от остальных яппи. Он просто немного буквальнее в своих импульсах.

Финал оставляет вопрос без ответа: а было ли что-то из этого вообще? Может, убийства — фантазии измотанного человека, который каждое утро надевает маску и едет в офис? Эллис не скажет. Это его любимый приём — выдать картинку, убрать подпись и уйти. Сам разбирайся.

Читать «Американского психопата» физически неприятно — страниц сто из трёхсот, примерно. Потом привыкаешь. Потом начинаешь видеть конструкцию. Восьмидесятые прошли. Культура — нет.

Кому читать: всем, кто хочет понять, что происходило в американской культуре при Рейгане; тем, кого интересует постмодернизм в его злом изводе; тем, кто работает в корпорации и иногда смотрит на коллегу с тем мерзким холодком под рёбрами, который лучше не называть по имени. Вы узнаете Бейтмана. Или — что хуже — узнаете в нём что-то своё.

Кому не читать: если сцены насилия выбивают вас из равновесия — серьёзно, не надо. Если вы ищете сюжет с началом, серединой и концом — тоже мимо. Структура романа примерно такая же, как рабочая неделя Бейтмана: офис, ужин, клуб, убийство, офис, ужин.

Стоит ли читать? Да — со скрипом, с паузами, с желанием иногда закрыть книгу и выйти подышать. Потому что «Американский психопат» — это зеркало. Грязное, мутное, с трещиной в углу. Но зеркало. И то, что вы в нём увидите, зависит исключительно от того, где вы стоите.

Стоять неудобно. Это и есть цель.