Лента контента

Премий в литературе много. Иногда даже слишком. Одни награждают громкие имена, другие — тихие, но правильные книги, третьи вообще будто существуют ради банкетного зала и фотографий. В Токио на этой неделе случилось кое-что живее.

Главную награду премии «Мидзухо за новую прозу» получил роман писательницы Аяно Сэки, который год назад никто не мог купить целиком. Его приходилось собирать. Буквально. Первая глава печаталась на закладках в муниципальных библиотеках Сайтамы, вторая появлялась на обороте билетов маленького железнодорожного музея, третья — в виде вкладыша в упаковку местной бумаги для писем, а ключевые куски финала распространялись через независимые книжные магазины в пригородах Токио и Иокогамы.

Схема звучит как проделка человека, у которого слишком много свободного времени и очень упрямый редактор. Но Сэки, бывший куратор музейных программ, выстроила не аттракцион, а историю о женщине-архивистке, которая восстанавливает биографию забытого переводчика по следам его повседневных покупок, поездок и мелких заметок. Поэтому рассыпанная форма оказалась не трюком, а частью замысла. Читатель не просто узнавал сюжет — он повторял метод героини.

Жюри сперва колебалось. И ещё как. Один из членов комиссии, критик Масато Хирабаяси, признался после церемонии, что опасался «победы упаковки над прозой». Формулировка злая, но честная. Потом, по его словам, выяснилось, что текст выдерживает и обычное чтение, когда издательство свело все фрагменты в единый том. Роман не развалился. Наоборот: в собранном виде стало видно, как точно повторяются мотивы станций, касаний бумаги, человеческой памяти, которая всё время теряет края.

Тут важен и рыночный эффект, о котором издатели говорят уже без академических кружев. Первый тираж полного издания, вышедший в феврале, разошёлся за девять дней. Независимые магазины, участвовавшие в проекте, сообщили о росте посещаемости, а несколько библиотек зафиксировали резкий скачок выдачи современной японской прозы. Казалось бы, мелочь. Но книжный рынок сейчас и на мелочи смотрит, как голодный на рисовый шарик.

Отдельный резонанс вызвало решение сохранить в финальном томе следы проекта: на полях стоят отметки, где именно читатель впервые мог встретить тот или иной фрагмент. Не все довольны. Консервативные критики бурчат, что литературу превращают в квест. Другие отвечают: а разве сериализация XIX века была чем-то менее шумным и коммерческим предприятием?

Сэки на церемонии говорила коротко и, кажется, без желания играть в звезду. «Мне хотелось, чтобы книгу не просто открывали, а находили», — сказала она. Хорошая фраза. Немного опасная; такие фразы любят плакаты. Но тут она сработала.

И да, после награды железнодорожный музей, где когда-то лежал второй фрагмент романа, посетили столько людей, что администрации пришлось печатать дополнительные указатели. Литература, выходит, ещё умеет устраивать очереди. Кто бы спорил.

На ежегодном вручении Европейской премии экспериментальной прозы победителем был объявлен роман норвежско-финского писателя Эйнара Вяйнё -- произведение, состоящее из единственного предложения длиной в 318 страниц.

Текст не имеет точек, глав или абзацев. Запятые расставлены с формальной точностью, придаточные предложения вложены в придаточные десятками слоёв. Критики, поддержавшие решение жюри, называют роман радикальным исследованием синтаксиса как способа мышления. Трое членов жюри из шести немедленно покинули голосование и опубликовали совместное заявление, назвав победу издевательством над читателем и профанацией литературной формы.

Скандал разгорелся мгновенно. Заявление об отставке подписали также несколько номинационных комитетов. В социальных сетях появились пародийные романы из одного предложения.

Сам Вяйнё дал единственный комментарий -- тоже в форме одного предложения: Я написал о том, как мы думаем, когда нам не позволяют остановиться.

Книга, ещё не переведённая на русский, уже стала самым заказываемым иностранным изданием в нескольких московских книжных магазинах. По имеющимся сведениям, переговоры о переводе ведут три издательства -- и ни одно не может договориться, ставить ли точку в конце.

Начнём честно. Первые двадцать страниц «Хазарского словаря» Милорада Павича я лежал с книгой на животе и думал: меня разводят. Причём элегантно — с улыбкой, с академическим антуражем, со сносками, ссылками и псевдонаучными предисловиями. Книга делала вид, что она словарь — настоящий словарь, с буквами, статьями и перекрёстными ссылками типа «см. также: АДАМ КАДМОН». Я листал её так, как листают инструкцию к холодильнику — с раздражением и смутным подозрением, что где-то меня надули.

Издевательство? Или гениальность? Хороший вопрос.

Итак, факты. 1984 год, Белград. Сербский писатель Милорад Павич выпускает роман примерно в 100 000 слов — в форме лексикона. Три раздела: христианский, исламский, еврейский. Каждый описывает один и тот же исторический эпизод: хазары — полукочевой народ, правивший огромными степями между Каспием и Чёрным морем в VII–X веках, якобы устроили религиозные дебаты и решили принять одну из трёх монотеистических религий. Что именно случилось — неизвестно. То есть известно, но все три стороны помнят по-разному. И каждая считает себя правой.

Звучит как учебник истории, да? Подождите.

Потому что внутри этого квазинаучного аппарата живут три детектива, которые охотятся друг за другом через несколько столетий. Живёт женщина, умирающая каждый раз, когда её муж принимает ванну. Есть охотник за снами — Коэн, который умеет вычитывать из чужих сновидений послания Адама, первого человека, разорванного на куски и рассеянного по всем живым существам. Священники, чьи тела после смерти становятся письмами — буквально, физически становятся. Ещё сотня других персонажей, существующих внутри словарных статей, как насекомые в янтаре.

Вот здесь и понимаешь: это не издевательство. Это — что-то другое. Мерцающее. Немного тревожное.

Технически роман можно читать в любом порядке. Открыл на статье «МОКАДАСА АЛЬ-САФЕР» — читай. Перешёл по ссылке к «БРАНКОВИЧ» — пожалуйста. Сам Павич писал, что у книги нет правильного начала или конца; каждый читатель составит свой роман из одного и того же материала. Красивая идея. На практике — мозг всё равно ищет линейную нить и немного паникует, когда не находит. Привыкаешь — но не сразу.

Отдельного разговора заслуживает следующее. Существуют две версии книги — мужская и женская. Они отличаются ровно одним абзацем. Одним! Павич дразнит читателя: купи обе, найди разницу. Игра? Безусловно. Но игра, в которой правила устанавливает автор, а читатель только думает, что выбирает; а это, согласитесь, мерзковатая позиция. Осознание этой ловушки приходит где-то на третий день чтения — и с ним приходит странный, почти восхищённый ужас.

Что касается языка — переводчик Лариса Савельева сделала невозможное. Фразы тяжёлые, золотые, иногда нарочно неуклюжие — как бы из средневековых хроник. «Он нёс свою смерть, как нищий несёт миску — выставив вперёд, чтобы все видели». Это из книги. Дословно. Попробуй написать лучше.

Теперь честно о недостатках. Читать «Хазарский словарь» тяжело — физически и умственно. Книга не даёт расслабиться ни на минуту — это не «Гарри Поттер» и даже не «Имя розы». Это работа. Причём работа без очевидного вознаграждения в конце: финала как такового нет, катарсиса в привычном смысле тоже. Часть читателей — будем честны — бросает на середине и чувствует себя обманутыми. Их можно понять. Если вас не интересуют богословские споры, средневековая мистика и охотники за снами — вам будет скучно. Книга не интересуется вашими предпочтениями. Она существует сама по себе, и вопрос «а можно без этого?» её не предусмотрен.

Но вот в чём штука. Через неделю после того, как закрыл последнюю страницу — или что там считается последней страницей у словаря — я поймал себя на мыслях об этой книге в совершенно неожиданных местах. В метро. В очереди в магазине. Посреди рабочего совещания, что немного неловко, но факт. И вот это — ответ на вопрос «стоит ли читать?».

Если вы хотите книгу, которая оставит в голове не сюжет и не имена — а какой-то образ, какой-то способ думать о времени и памяти и о том, как одно событие существует сразу в нескольких несовместимых версиях, — «Хазарский словарь» это даст. Не сразу. Не легко. Зато надолго.

Вердикт: читайте. Но не в отпуске и не перед сном. Выберите две недели, когда голова свежая, и погружайтесь. А мужскую или женскую версию купить — решайте сами. Или купите обе и сравните тот самый абзац. Павич бы одобрил — и, скорее всего, уже смеётся где-то оттуда.

Сенсационная находка в швейцарском Монтаньоле перевернула представления литературоведов о творческом методе Германа Гессе. В мастерской потомственного часовщика Марко Бьянки были обнаружены 12 антикварных напольных и настольных часов, принадлежавших нобелевскому лауреату, — и в каждом из механизмов оказался тайник с рукописными страницами.

Как выяснилось, Гессе на протяжении последних 15 лет жизни работал над экспериментальным романом «Двенадцать часов души», где каждая глава была рассчитана на определённое время прочтения. Глава, спрятанная в часах, показывающих три часа, читается ровно три часа. Полуночная глава — самая короткая, всего несколько строк. А глава из часов, остановившихся на шести, представляет собой медитативное размышление о середине жизненного пути.

«Гессе создал уникальный литературный эксперимент, — объясняет профессор Цюрихского университета Хельга Вебер. — Он буквально материализовал связь времени и текста. Читатель должен был сам находить главы в определённом порядке, следуя за движением стрелок».

Особый интерес вызывает тот факт, что часы были разбросаны по разным домам в деревне — у пекаря, аптекаря, почтальона. Гессе превратил всё поселение в живую библиотеку, а местных жителей — в невольных хранителей своего последнего произведения.

Содержание романа посвящено теме времени как иллюзии и описывает один день из жизни безымянного путника, который проживает в каждом часе отдельную жизнь. По предварительным оценкам, полное прочтение всех глав занимает ровно 78 часов — по числу лет, прожитых самим писателем.

Публикация факсимильного издания с репродукциями часовых механизмов запланирована на 2027 год — к 150-летию со дня рождения Германа Гессе.