Лента контента

Глава первая. Странник

Прошло пять лет с тех пор, как тот, кого прежде звали отцом Сергием, а ещё раньше — князем Касатским, покинул свой скит и ушёл в мир. Он бродил по России, нигде не задерживаясь подолгу, питаясь подаянием, ночуя где придётся — в сараях, под открытым небом, иногда в избах сердобольных крестьян.

Он не проповедовал, не учил, не исцелял. Всё это осталось в прошлом, вместе с его славой святого, вместе с толпами паломников, вместе с тем горделивым смирением, которое он так долго принимал за добродетель.

Теперь он был просто старик в изношенной одежде, с посохом в руке, с мешком за плечами. Никто не узнавал в нём бывшего гвардейского офицера, блестящего придворного, знаменитого отшельника. Он стал невидимкой — одним из тысяч бродяг, которых Россия выбрасывала на свои дороги.

И это было хорошо. Впервые за всю свою долгую жизнь он чувствовал себя свободным. Свободным от честолюбия, от гордыни, от постоянной заботы о том, что думают о нём другие. Он был никем — и именно в этом «ничто» он начинал находить что-то настоящее.

Глава вторая. Встреча

Осенью пятого года своих странствий он пришёл в небольшое село в Тульской губернии. Дождь лил не переставая, и он попросился на ночлег в крайнюю избу.

Дверь открыла молодая женщина с измождённым лицом.

— Входи, дедушка, — сказала она устало. — Только у нас горе — матушка помирает.

Он вошёл. В избе было темно и душно. На лавке, под тулупом, лежала старая женщина. Лицо её было жёлтым, восковым, но глаза — открыты, и в них ещё теплилась жизнь.

Он подошёл ближе и вдруг замер. Он узнал её. Это была она — Маковкина, та самая красавица, которая когда-то, много лет назад, приехала к нему в скит и пыталась соблазнить его. Та, от которой он спасся страшной ценой — отрубив себе палец топором.

Она тоже узнала его. Глаза её расширились, губы зашевелились.

— Ты... — прошептала она. — Это ты...

Он опустился на колени рядом с её ложем.

— Да, это я.

— Господи... Я столько лет... столько лет хотела найти тебя... попросить прощения...

— Прощения? За что?

— За ту ночь. За то, что я сделала. Я ведь приехала тогда не случайно. Меня послали... Был спор, пари... Я должна была соблазнить святого отшельника. Ради забавы, ради денег... Господи, какая я была дура, какая грешница!

Он молчал. Он помнил ту ночь — помнил своё отчаяние, свой страх, свою боль. Но сейчас всё это казалось таким далёким, таким неважным.

— Я не сержусь на тебя, — сказал он наконец. — Ты была лишь орудием. Искушение жило во мне самом.

— Нет, нет... Это я виновата. После той ночи... после того, что ты сделал... я не могла забыть. Это изменило всю мою жизнь. Я поняла, что есть что-то... что-то большее, чем наши игры, наши страсти, наше тщеславие.

Она закашлялась, и дочь подбежала к ней, дала напиться воды.

— Я ушла из света, — продолжала Маковкина слабым голосом. — Раздала всё, что имела. Вышла замуж за простого человека, крестьянина. Жила здесь, в этой деревне, тридцать лет. Растила детей, работала в поле... И всё это время думала о тебе, молилась за тебя.

Глава третья. Исповедь

Всю ночь он просидел у её постели. Дочь ушла спать, оставив их одних. Дождь стучал в окно, ветер выл в трубе, а они говорили — два старых человека, связанных той давней ночью, которая определила судьбу обоих.

Она рассказала ему свою жизнь. Муж её был добрым человеком, любил её, несмотря на её прошлое. Она родила ему шестерых детей, из которых выжили трое. Работала наравне со всеми, научилась крестьянскому труду, узнала, что такое голод, холод, болезни. И в этой тяжёлой жизни нашла то, чего никогда не знала в своём прежнем блестящем существовании, — покой души.

— Я не стала святой, — говорила она. — Я грешила, падала, снова вставала. Но я поняла одно: Бог не в церквях, не в скитах, не в подвигах. Бог — в любви. В простой, повседневной любви к тем, кто рядом.

Он слушал её и думал о своей жизни. О том, как он искал Бога в отречении от мира, в умерщвлении плоти, в духовных подвигах — и не находил. О том, как гордыня принимала у него обличье смирения, а тщеславие — обличье святости. О том, как он бежал от людей, думая, что бежит к Богу, — а на самом деле бежал от себя самого.

— Ты научила меня большему, чем все мои годы в скиту, — сказал он ей под утро.

Она улыбнулась — слабой, угасающей улыбкой.

— Мы оба учились. Всю жизнь учились. И вот теперь, в конце, кажется, начинаем что-то понимать.

Глава четвёртая. Уход

Она умерла на рассвете, тихо, без страданий. Он сам закрыл ей глаза, сам прочитал над ней молитву — не как священник, а как человек, прощающийся с другим человеком.

Он остался в деревне на несколько дней — помог похоронить её, помог дочери с хозяйством. А потом снова ушёл — дальше, на восток, туда, куда вела его дорога.

Но что-то изменилось в нём после этой встречи. Он больше не искал Бога — он понял, что Бог всегда был с ним, в каждом человеке, которого он встречал, в каждом добром слове, в каждом сострадательном взгляде. Он больше не боялся людей — он научился видеть в них не искушение, а благословение.

Он умер через два года, в какой-то деревне, название которой никто не запомнил. Его похоронили на сельском кладбище, без имени, без креста — просто холмик земли среди таких же безымянных холмиков.

Но перед смертью он сказал человеку, который ухаживал за ним:

— Я всю жизнь искал святости, а нашёл человечность. И знаешь что? Это одно и то же.

Эпилог

Много лет спустя одна странница, проходя через ту деревню, услышала историю о старике, который умер здесь и говорил перед смертью странные слова. Она записала эту историю и рассказала её другим.

Так бывает: человек живёт, страдает, ищет смысл — и уходит, не оставив после себя ничего, кроме нескольких слов, случайно подхваченных чужой памятью. Но иногда этих слов достаточно. Иногда одна фраза, сказанная умирающим стариком в забытой деревне, значит больше, чем тысячи книг и проповедей.

«Я искал святости, а нашёл человечность. И это одно и то же».

Может быть, в этом и есть ответ — тот самый, который князь Касатский, ставший отцом Сергием, ставший безымянным странником, искал всю свою долгую жизнь.

Прошло два года с тех пор, как Катюша Маслова отказалась от предложения Нехлюдова и осталась в Сибири с Симонсоном. Они жили в маленьком поселении политических ссыльных, и жизнь их была бедна, но исполнена того особенного смысла, который даётся только людям, нашедшим свою правду.

Однажды осенью, когда первый снег уже лёг на сибирскую тайгу, в поселение пришло письмо. Катюша держала его в руках и не решалась открыть — она узнала почерк.

Нехлюдов.

Она не видела его два года, не писала ему, не думала о нём — или думала, но гнала эти мысли, потому что они принадлежали к той, прежней жизни.

«Катерина Михайловна, — писал Нехлюдов, — в ходе моих разысканий я натолкнулся на документы, касающиеся вашего дела. Оказывается, настоящий убийца купца Смелькова — тот лакей, который показывал на вас — давно уже умер на каторге, но перед смертью исповедался священнику и признался во всём. Есть возможность добиться вашей полной реабилитации».

Катюша перечитала письмо несколько раз. Руки её дрожали.

Реабилитация. Снятие судимости. Возможность вернуться в Россию свободным человеком, с чистым именем.

— Что там? — спросил Симонсон, входя в избу.

Она молча протянула ему письмо. Он прочёл, нахмурился.

— Что ты думаешь делать?

— Не знаю, — честно ответила Катюша. — Я не знаю.

Они сидели друг против друга, и между ними было то молчание, которое бывает только между людьми, прожившими вместе трудные годы.

— Если ты хочешь вернуться, — сказал наконец Симонсон, — я пойму. Это твоё право.

— А ты?

— Мой срок ещё не вышел. Да и потом — моя жизнь здесь. Я не могу вернуться к тому, от чего ушёл.

Катюша встала и подошла к окну. За окном была тайга — бесконечная, молчаливая. В этой тайге она обрела себя — новую, очищенную, способную любить и быть любимой.

— Володя, — сказала она, впервые назвав его по имени, — я никуда не поеду. Моя жизнь здесь, с тобой.

Он поднял на неё глаза — серые, спокойные, полные той особенной глубины, которая появляется у людей, много думавших и много страдавших.

— Ты уверена?

— Да. — Она села рядом с ним и взяла его руку. — Реабилитация нужна тем, кому важно мнение света. А мне... мне важно только одно: быть честной перед собой и перед Богом. И я честна.

Она написала Нехлюдову короткий ответ, благодаря его за заботу, но отказываясь от реабилитации. «Моя совесть чиста, — писала она, — а остальное не имеет значения».

Отправив письмо, она почувствовала странную лёгкость — как будто сбросила с плеч последний груз прошлого. Теперь между нею и тем миром, который её отверг, осудил, растоптал, не оставалось ничего — ни обиды, ни надежды, ни страха. Она была свободна.

Вечером в школу пришли дети — чумазые, в рваных тулупах. Катюша раздала им буквари и стала учить читать. «Аз, буки, веди...» — повторяли детские голоса, и в этом хоре было что-то такое чистое, такое обнадёживающее.

Вот она, её настоящая реабилитация. Не бумага с печатью, а эти глаза, эти голоса, эти маленькие люди, которым она открывает мир.

Однажды к ним пришёл странник — старик с длинной белой бородой и ясными глазами. Он шёл из Иерусалима и возвращался домой. Его приняли, накормили, уложили спать. А утром, перед уходом, он долго смотрел на Катюшу и сказал:

— Ты, дочка, много страдала. Но страдание твоё было не зря. Бог смотрит не на то, кем человек был, а на то, кем он стал. А ты стала хорошим человеком.

Он ушёл, и Катюша смотрела ему вслед, и слёзы текли по её щекам — слёзы не горя, а благодарности.

Она вспомнила, как Нехлюдов читал ей Евангелие в тюрьме, как говорил о воскресении души. Тогда она не понимала, о чём он. А теперь поняла.

Воскресение — это не чудо, которое случается однажды. Это выбор, который человек делает каждый день. Выбор — быть живым или мёртвым, свободным или рабом, любящим или ненавидящим.

Она выбрала жизнь.

И жизнь продолжалась — простая, трудная, настоящая. В маленьком сибирском поселении, среди снегов и тайги, бывшая каторжница Катюша Маслова нашла то, что искала всю жизнь: покой. Не покой равнодушия, а покой человека, который знает, зачем живёт.

А большего и не нужно.

Сергей Алексеевич Каренин, уже немолодой человек с седеющими висками и усталым взглядом серых глаз, сидел в своём кабинете на Сергиевской улице. За окном шёл мокрый петербургский снег — такой же, как тридцать лет назад, в тот день, когда он в последний раз видел мать живой. Он перебирал содержимое старой шкатулки красного дерева, найденной при разборе вещей покойного отца.

Алексей Александрович умер тихо, во сне, как и подобает человеку, прожившему последние годы в полном одиночестве, окружённому только книгами и воспоминаниями о долге. Сергей приехал на похороны из Москвы, где служил по судебному ведомству, и теперь разбирал бумаги в кабинете отца — том самом, где когда-то решалась судьба его матери.

В шкатулке лежали письма. Его детские письма к матери, которые отец так и не отправил. И одно письмо — от неё. Запечатанное, никем не вскрытое, адресованное ему, Серёже, с пометкой: «Вручить сыну по достижении тридцати лет». Рука Сергея Алексеевича дрогнула.

Ему было уже сорок два.

Он долго смотрел на конверт, не решаясь его вскрыть. Почерк матери — он помнил его смутно, как помнил её запах, её голос, её руки. Всё это было похоронено так глубоко в памяти, что он давно перестал верить в реальность этих воспоминаний. Отец никогда не говорил о ней. Никогда. Словно её не существовало вовсе.

«Серёженька, милый мой мальчик, — начиналось письмо. — Я пишу тебе это письмо, не зная, прочтёшь ли ты его когда-нибудь. Может быть, отец уничтожит его, как уничтожил всё, что связывало нас с тобой. А может быть, оставит — из того странного чувства справедливости, которое всегда было ему свойственно и которое я так и не научилась понимать.

Тебе, наверное, рассказали обо мне много дурного. Или не рассказали ничего, что ещё хуже. Я не стану оправдываться перед тобой — я не имею на это права. Я только хочу, чтобы ты знал одно: я любила тебя. Я любила тебя так, как только может любить мать, и эта любовь была единственным чистым чувством в моей запутанной, несчастной жизни.

Ты помнишь, как я приходила к тебе в день твоего рождения? Ты смотрел на меня своими серьёзными глазами — глазами отца — и я видела в них и радость, и страх, и непонимание. Ты спрашивал, почему я плачу. Я не могла тебе ответить. Как объяснить ребёнку, что его мать — падшая женщина, что она выбрала другого мужчину и другую жизнь, что она отказалась от всего ради любви, которая оказалась сильнее долга, сильнее приличий, сильнее даже материнского инстинкта?

Нет, это неправда. Я никогда не отказывалась от тебя. Это у меня отняли тебя — законным образом, по всем правилам того общества, которое я презирала и которому всё же принадлежала. Твой отец поступил так, как должен был поступить порядочный человек. Я не виню его. Я давно уже никого не виню, кроме себя.

Когда ты будешь читать это письмо, меня, вероятно, уже не будет в живых. Я чувствую, что не могу больше так жить — между двумя мирами, не принадлежа ни одному. Алексей — тот другой Алексей, которого я полюбила, — становится мне чужим. Или это я становлюсь чужой ему, чужой себе самой, чужой всему миру. Я не знаю, что со мной происходит. Иногда мне кажется, что я схожу с ума.

Но я не хочу говорить тебе о своих страданиях. Я хочу сказать тебе только одно: живи. Живи полной жизнью, не оглядываясь на то, что скажут люди. Не повторяй моих ошибок, но не бойся любить. Любовь — это не грех, Серёжа. Грех — это ложь, которой мы окружаем любовь, пытаясь сделать её приличной, приемлемой, удобной.

Я любила твоего отца, когда выходила за него. Это была не страсть, не безумие — но настоящая, тихая привязанность. Он был добр ко мне по-своему. Он никогда не обижал меня. И всё же я была несчастна, потому что чувствовала, что живу не своей жизнью, что играю роль в пьесе, написанной кем-то другим.

А потом я встретила Вронского. И всё изменилось. Я не буду описывать тебе это чувство — ты поймёшь его сам, когда придёт время. Я только скажу, что оно было настоящим. Настоящим и разрушительным, как пожар, как чума, как война. Оно уничтожило мою жизнь, мою репутацию, мою связь с тобой — но оно было настоящим, и я не жалею о нём. Не могу жалеть, как бы ни старалась.

Серёженька, мальчик мой, я прошу тебя только об одном: не суди меня. Или суди, если хочешь — ты имеешь на это право. Но помни, что за всеми моими ошибками, за всем моим безумием стояла любовь. Любовь к Вронскому. Любовь к тебе. Любовь к жизни, которой мне не дано было прожить.

Прощай, мой милый. Прости меня, если можешь.

Твоя мать».

Сергей Алексеевич отложил письмо. Руки его дрожали. За окном всё так же шёл снег, и в кабинете было тихо — так тихо, что слышно было, как потрескивают дрова в камине.

Он вспомнил тот день. Он был тогда маленьким мальчиком, и мать пришла к нему в детскую — без предупреждения, вопреки всем правилам, которые установил отец. Она обняла его, прижала к себе, и он почувствовал, что она плачет. Он спросил: «Мама, почему ты плачешь?» Она не ответила. Только смотрела на него своими тёмными глазами — теми глазами, которые он так часто потом пытался вспомнить и не мог.

А потом она ушла. И больше не вернулась.

Отец сказал ему, что мать умерла. Он не сказал как. Сергей узнал об этом много позже, уже взрослым, из случайного разговора на приёме у Щербацких. Какая-то дама упомянула «ту несчастную Каренину» и её «ужасный конец». Сергей тогда промолчал, но вечером напился до бесчувствия — единственный раз в жизни.

Теперь он сидел в кабинете отца, держа в руках письмо матери, и думал о том, как странно устроена жизнь. Отец хранил это письмо тридцать лет. Хранил, не вскрывая, не уничтожая. Зачем? Из чувства справедливости, как писала мать? Или из чего-то другого — из того странного чувства вины, которое Сергей иногда замечал в глазах отца, когда тот смотрел на него?

«Не суди меня», — просила мать.

Сергей Алексеевич встал и подошёл к окну. Снег всё шёл. На улице было пусто — только извозчик медленно ехал по Сергиевской, и лошадь его оставляла тёмные следы на белом.

Он думал о своей жизни. О своей жене Наталье Михайловне — доброй, скучной, преданной. О своих детях — мальчике и девочке, которых он любил ровной, спокойной любовью, так непохожей на ту страсть, о которой писала мать. О своей службе, о своих обязанностях, о своём долге.

Он жил правильной жизнью. Жизнью, которая не оставляла места для безумия, для страсти, для тех разрушительных чувств, которые погубили его мать. Он был доволен этой жизнью. Или думал, что доволен.

Но сейчас, держа в руках это письмо, он вдруг понял, что всю жизнь боялся. Боялся повторить судьбу матери. Боялся полюбить так, как любила она. Боялся разрушить ту хрупкую конструкцию из приличий и обязанностей, которая составляла его существование.

И вот теперь, в сорок два года, он стоял у окна и думал: а была ли это вообще жизнь?

«Живи», — писала мать. «Живи полной жизнью, не оглядываясь на то, что скажут люди».

Он не послушал её. Он всю жизнь оглядывался. И теперь было слишком поздно что-то менять.

Или нет?

Сергей Алексеевич аккуратно сложил письмо и спрятал его во внутренний карман. Он знал, что будет перечитывать его много раз — ночами, когда жена уснёт, когда дом затихнет. Он будет искать в этих словах что-то, чего не нашёл при первом чтении. Какой-то ответ. Какое-то указание. Какой-то знак.

Но ответа не было. Была только любовь — странная, разрушительная, настоящая любовь женщины, которая предпочла смерть жизни без любви.

Сергей вернулся к столу и начал разбирать остальные бумаги. Нужно было закончить дела отца, вернуться в Москву, продолжить жить. Но он знал, что что-то изменилось. Что это письмо — как камень, брошенный в тихий пруд его существования, — пустило круги, которые будут расходиться долго, может быть, до самой его смерти.

А за окном всё шёл снег, засыпая Петербург, засыпая прошлое, засыпая ту станцию, где тридцать лет назад под колёсами поезда оборвалась жизнь женщины, которая любила слишком сильно.