Лента контента

Весна пришла. Но не цветами —
Свинцовой невскою водой,
И над гранитными мостами
Стоит туман сырой, густой.

И город, призрачный, как прежде,
В своей предутренней тоске
Ещё хранит в себе надежду,
Как свечку тонкую в руке.

Идёт она — не та, что снилась,
Не в белом, не в шелках ночных.
Она в рассвете растворилась,
Как плач колоколов глухих.

Но я узнал её по взгляду,
По тени, что легла на снег,
По острой ледяному хладу,
Что проникает сквозь ночлег.

Петроград! Ты помнишь ль это —
Когда с Невы сходили льды,
И в окнах мартовского света
Горели бледные следы?

Тогда казалось — всё иначе,
И жизнь откроется, как дверь,
Но время шло, и мы всё плачем
По тем, кого не встретить теперь.

Весна обманчива, я знаю.
Она приходит — и уйдёт.
И я опять её встречаю,
Как путник, сбившийся в полёт.

В каналах стынет отраженье
Дворцов, застывших в полусне.
И чьё-то тихое движенье
Мерещится в ночном окне.

Она проходит мимо, мимо —
В плаще из сумрака и льда.
И сердце бьётся нелюдимо,
И гаснет в небе вдруг звезда.

Но утро будет. Будет снова
Над Петропавловкой рассвет.
И в этом городе суровом
Останется навечно след —

След той, что так и не узнала,
Что я любил, что я искал.
Она ушла. И ночь упала.
И только ветер завывал.

Весна, весна! Ты — только слово,
Пустое эхо в пустоте.
Но сердце ждёт тебя, готово
Сгореть в твоей святой мечте.

Снежная маска: Видение на Невском

Опять метель. Опять — она.
В снегах кружится силуэт.
И вся душа озарена
Тем, что уходит в белый свет.

Она плывёт — сквозь фонари,
Сквозь вихри снежной пелены,
Как отблеск тающей зари,
Как эхо северной весны.

Я знаю: это лишь обман,
Игра снежинок и огня,
Но сердце — раненый баян —
Поёт, и мучает меня.

Куда ведёшь, о, снежный дым?
Какую тайну стережёшь?
Ты обещаньем ледяным
Мне душу режешь, словно нож.

Невский молчит. Лишь снег, и мгла,
И чей-то шаг, и тень, и взгляд.
Она прошла. Она была.
Или не шла, но час назад

Я видел: синий плащ скользил
По белизне январских плит,
И ветер голос доносил —
Тот голос, что в душе звенит.

О, Петербург! Твой зимний сон
Опять меня ведёт во тьму,
Где каждый камень — колдовской поклон,
Где всё не то, чем кажется уму.

В твоих проспектах — лабиринт,
В твоих мостах — дорога в ночь.
И синий ангел или финт
Летит, чтоб снова превозмочь

Мою усталость, мой покой,
Моё желанье быть как все.
Она зовёт меня рукой,
Как звёзды — по небесной полосе.

И я иду. И нет дорог.
И только снег летит в лицо.
Но знаю: этот зов — залог
Той встречи, что замкнёт кольцо.

Кольцо метелей, вьюжных дней,
Кольцо тоски и забытья.
Но в центре — образ всё нежней,
Светлее, чем душа моя.

Она уходит. Тает след.
И фонари гасит февраль.
Но в сердце — негасимый свет,
И снежная ночная даль.

Пусть это сон. Пусть это бред.
Пусть Невский спит, укрыт зимой.
Но я несу её портрет —
Невидимый — к себе домой.

И там, у лампы, в тишине,
Когда метель утихнет вдруг,
Я буду видеть: в глубине
Она стоит — мой свет, мой друг.

Мой враг, мой ангел, мой обман,
Моя снежинка, мой огонь.
И снова — ледяной туман,
И снова — тянется ладонь...

Ночь над Петербургом

Над городом ночь опустилась, как тень,
И фонари дрожат в тумане.
Мне снится опять этот прошлый день,
Когда ты пришла на свиданье.

Нева под мостами течёт, как судьба,
Неслышно, во мраке, незримо.
И чья-то далёкая стынет мольба
В пространстве ночном, пилигримом.

Я вижу: проходит Прекрасная Дама
В плаще цвета крови и ночи.
Её силуэт — как ожившая драма,
И синие, вечные очи.

Она не оглянется, нет, никогда —
Лишь шёлк прошуршит по граниту.
А я остаюсь, и над нами — звезда,
Как рана, как память, как свита.

О город мой странный! Твои острова —
Как сны, что приходят под утро.
Твои переулки — как чьи-то слова,
Произнесённые мудро.

Здесь каждая арка — ворота в иной,
Потусторонний, неведомый мир.
Здесь ветер — не ветер, а голос ночной,
И каждый фасад — ветхий кумир.

И вот на мосту я стою, как всегда,
И жду — но чего? — я не знаю.
Проходят века, пролетают года,
А я всё стою и мечтаю.

Мечтаю о ней, о неведомой той,
Что мне никогда не откроет
Свой лик, затаённый под чёрной фатой,
Что сердце моё беспокоит.

Туман поднимается с чёрной воды,
И звёзды плывут над Невою.
Я слышу шаги — это чьи-то следы,
Иль это игра с тишиною?

О, Петербург! Ты — видение, сон,
Мираж над болотами топкими.
Ты — призрак эпох, ты — столетий разгон,
С мостами своими и тропками.

И если умру я — вернусь я сюда,
На эти гранитные плиты.
Где вечно горит над Невой та звезда,
Где тени от мира не скрыты.

Где ты, моя Дама, проходишь во мгле,
В плаще цвета ночи и крови.
И я остаюсь на гранитной земле —
Твой рыцарь, твой пленник, твой воин.

Я вернулся в мой город, знакомый до слёз,
До прожилок, до детских припухлых желёз.
Ты вернулся сюда — так глотай же скорей
Рыбий жир ленинградских речных фонарей.

Узнавай же скорее декабрьский денёк,
Где к зловещему дёгтю подмешан желток.
Петербург, я ещё не хочу умирать:
У тебя телефонов моих номера.

Петербург, у меня ещё есть адреса,
По которым найду мертвецов голоса.

* * *

Я вернулся — но город меня не узнал,
Он глядит сквозь меня, как сквозь мёртвый хрусталь.
Эти улицы помнят не шаг, а полёт —
Кто по ним уходил, тот назад не придёт.

На Фонтанке вода почернела от слёз,
И трамвай, как скелет, по Литейному вёз
Пассажиров без лиц, без имён, без судьбы —
Только тени, что вышли из каменной тьмы.

Я звоню по знакомым — гудки, пустота,
За гудками — молчанье, как будто черта
Проведённая между живыми и — кем?
Теми, кто растворился в промёрзшей стене.

Петербург, ты — колодец с разбитым ведром,
Я кричу тебе в горло — ответом лишь гром
Отдалённый, январский, нездешний, глухой,
Словно кто-то там, в небе, махнул на нас рукой.

Я вернулся — и понял: возврата здесь нет,
Каждый адрес — ловушка, и каждый ответ —
Лишь отсрочка от встречи с конечной чертой.
Петербург, я с тобой. Ты, наверное, мой.

Но уже не до слёз — до костей, до основ,
До гранитного сердца, до мёртвых мостов,
До того рыбьего жира, что жёг мне гортань, —
Петербург, принимай эту позднюю дань.

На Садовой подъезд, где я жил — заколочен,
Номер снят, телефон навсегда разобщён.
И остались лишь камни, да ветер, да лёд,
Да твой голос, что больше меня не зовёт.

Когда снег ложится на город Петра,
на шпили, на львов, на гранит набережных,
душа обретает особый покой,
как будто душа — это тоже пейзаж.

Здесь каждая тень — это чей-то портрет,
здесь эхо шагов превращается в речь,
и Мойка несёт свой неспешный ответ
на то, что никто не сумел уберечь.

Я помню: вот здесь, у чугунных перил,
стоял человек и смотрел на волну.
Он что-то шептал, он о чём-то просил,
и голос его уходил в тишину.

Теперь на его месте — только снег,
и фонарей желтоватая медь.
Но если прислушаться — слышится смех,
и плач, и попытка допеть.

Этот город умеет хранить голоса,
как патефонные старые трубы.
И если закрыть на мгновенье глаза,
услышишь, как шепчут замёрзшие губы.

Они говорят о любви и войне,
о белых ночах и блокадной зиме,
о том, как тепло было в этой стране,
когда мы ещё не сходили с ума.

Снег падает. Падает. Мерно. Всегда.
Он ляжет на Невский, на Сенную, Спас.
И станет единственной меркой суда
то, как мы любили, покуда был час.

А время — оно здесь совсем ни при чём.
Оно лишь река, что течёт подо льдом.
И мы — только снег на чугунном плечом
атланта, держащего каменный дом.

Когда-нибудь мы превратимся в слова,
в строку на какой-нибудь жёлтой странице.
Но город запомнит — была синева,
был снег, и любовь, и чужие ресницы.

И этого, в общем, достаточно нам,
чтоб длиться сквозь время, сквозь память, сквозь холод.
Я знаю: однажды, прижавшись к словам,
нас вспомнит такой же заснеженный город.

В Венеции стекло — как замершая речь,
Как вздох гондольера, застывший в огне.
Муранский мастер знает: нужно сжечь
Всё лишнее, что спряталось во мне.

И вот — сосуд прозрачный, как слеза,
Как тот январь, что не пришёл ещё,
В нём отражались чьи-то голоса,
И чьё-то невесомое плечо.

Я вижу: в толще стенок голубых
Пузырьки воздуха — как музыка веков,
Как Тинторетто, спящий среди них,
Как гул неразличимых голосов.

Венеция! Ты — каменная соль,
Растворённая в адриатической воде.
Твоя весёлая и строгая юдоль —
Как тот оркестр, что слышен везде.

И купола — как шлемы моряков,
Что возвращаются из дальних стран.
И каждый камень помнит рыбаков,
И в каждом камне — океан и план.

Стекло муранское! В тебе — закат,
И шёпот волн, и крик морских птиц.
Ты — хрупкий мост меж тем, что было — и назад,
Где память длится вне границ.

А мастер дует — и летит душа
В прозрачный кокон, в огненную твердь.
И я смотрю, почти не дыша,
Как вечность учится не умереть.

В каналах плещется зелёный свет,
В палаццо дожей — тишина и страх.
И в каждой трещинке — ответ, ответ
На то, что спрятано в морских камнях.

Венеция, ты — занавес и сцена,
Ты — маска карнавала без лица.
И это хрупкое стекло — твоя измена
Всему, что требует конца.

Пусть бьётся — значит, было. Значит, жило.
А то, что цело — может быть, и нет.
Муранский мастер знает эту силу:
В осколках — самый честный свет.