Лента контента

Золото Пунта

В Адене мальчик — тощий, шестипалый —
продал мне карту за осколок драхмы.
«Вот, — ткнул ногтем, — вот Пунт. Вот храм. Бывалый? —
ну, так ступай. А дальше — пальмы.

И — в пальмах — зверь. Не ходи.» И — сгинул.
Я развернул папирус: зной такой,
что буквы плыли — словно кто-то двинул
весь мир — и тот потек рекой.

Но разобрал: храм; зверь; и дерево мирры;
и надпись стертая: «Войди — умри — живи».
Забавный выбор. Половину мира
я пересек ради таких — в крови

начертанных загадок. Снарядил баркас —
матросов шестеро — и доктор мой, который
крестился при каждом шквале. В добрый час
мы вышли. Море — синее. И скоро —

семнадцать дней — и берег: рыжий, низкий.
Без птиц. Молчание — густое, как смола.
Мы высадились. След в песке — нелюдский:
широко в локоть — и как будто два крыла

по бокам ступни. Мой доктор сел.
А я — пошел. Три дня — лианы, духота —
и храм. Из камня черного; он цел —
стоял сквозь все века — и пустота

гудела в нем, как в раковине. Зверь
на крыше — из стекла зеленого — смотрел
устало. Не враждебно. Словно: верь —
я ждал тебя. Таков твой жребий и удел.

Я не вошел. Впервые. Взял монету
из пыли у порога — и назад.
Она горячая — не остывает к лету,
и к зиме — и вот мой тайный клад.

И зверь зеленый снится. И шепчу
во сне: «Войду». Но — утро. Порт. И мир —
обычный. Только жжет в кармане. Я молчу.
И Пунт далек. И Пунт — мой вечный тир.

НЕНАПИСАННОЕ ПИСЬМО

Я написала — и порвала.
Нет — не порвала: сожгла.
Нет — и не сожгла: а — в коробку
сунула — где нитка, игла,

пуговица (перламутровая,
от пальто — помнишь? — зимнего,
того, в котором — по Арбату —
мы шли), — и вот — среди незримого

хлама — четыре строчки. Все.
О тебе? Нет — не о тебе: о нас.
Нет — и не о нас — а о том,
как свет в абажуре — дрогнул — и погас.

Как ты — шел. Не ко мне. Мимо.
Мимо окон — мимо лет.
Подошвами по подошвам — неумолимо —
дней. (Ответа — нет.)

Не пошлю. Куда — посылать?
Адрес — ветер. Имя — прочерк.
Город — весь. Весь — наугад. Вспять
не идет — ни время, ни — почерк.

Тот — который ты узнал бы.
Крупный. В нажим. Весь — вразлет.
Даже через сто разлук — и жалоб.
Даже через — мертвый — лед.

Я — не плачу. (Плач — не мой масштаб.)
Мой масштаб — пожар. Кремень. — Странно:
от четырех строчек — целый штаб
мыслей — поднят. Рвано. Рано.

Коробку — на шкаф.
Иголку — в ткань.
Живем. Шьем.
Ни «прощай» — ни «встань».

Но если — когда-нибудь — кто-нибудь —
чужой — откроет коробку —
и вынет, из-под ниток, — суть:
четыре строчки — (горьких, робких —

нет, не робких: яростных, — в крик, — в бой —)
пусть знает:
я — писала. Все. Тебе. Одному.
Одному — из всех. Одному — собой.

...А письмо — живет.
Само собой. Без штемпеля. Без дат.
Ненаписанное — и посланное —
в ту темноту — откуда не шлют — назад.

Часы в пустой гостиной

Часы идут. Кому — не знаю.
Никто не ждёт, никто не спит.
А маятник — туда-сюда — качает
всю пустоту, что в доме стоит.

На скатерти — кольцо от чашки.
Ещё горячее. Ещё вчерашнее.
И штора — вздох; и тень — замашки
какой-то жизни, настоящее

которой было — да, наверно,
вот здесь, у этого окна.
Кто пил? Ушёл? И дверь — неверно
прикрыта. Щель. И тишина.

Я слышу, как скрипит паркетный
квадрат — четвёртый от стены.
Там половица — многолетний
свидетель чьей-то тишины.

А может — нет. Не тишины — а скуки,
такой, что ногти в кресло — вжать.
Часы идут. И чьи-то руки
забыли стрелку переставлять.

Они отстали. На двенадцать
минут. Или на целый год.
Кто разберёт? Мне — не добраться
до смысла; маятник — идёт.

И в этом ходе — монотонном,
как капля в жестяной таз, —
есть что-то страшно отдалённо
похожее на нас.

На нас — когда мы рядом сели
и не сказали ничего.
И чай остыл. И еле-еле
коснулись — пальца одного.

Часы идут. Гостиная пустая.
Но воздух — густ, как мёд в стекле.
И я стою, и я не знаю,
чей это дом. И на столе —

письмо. Без адреса. Раскрыто.
Но текст — размыт. Читать — не смочь.
Лишь подпись: что-то позабытое.
И в окнах — длинная, как нить, — ночь.

Грезовая поэза

Весна! И я — весь в лиловом фраке
чувств! Апрель грассирует в каштанах.
Закат — как ломтик ананаса — в лаке
вечерних облаков. В моих карманах —

стихи! И каждый — звончайший из всех,
что были в мире и еще не были.
Я — Северянин! Мой капризный смех
сирень роняет! Птицы — обессилели

от зависти. Я пью весну — бокалом!
Без сахара, без льда — лишь чистый хмель
черемухи. Все прочее — банально!
Что — философия? Что — канитель

ученых споров? — Вздор! Когда весна
качает — как шампанское — аллеи,
когда рассвет прозрачен, как блесна,
и облака, как белые камеи, —

тогда я — гений! Гений без причин.
По праву мая. По закону сердца.
И каждый куст — мой преданный мужчина-
паж! И каждый луч — моя дверца

в грезарий, где все — сирень и ре-минор,
где нет зимы, где только — оттепели...

А впрочем — стоп. Вот муха. На забор
уселась — и грезы околели.

Весна? Весна.
А муха — это жизнь.
Которая грассировать — не хочет.
И я — снимаю лиловый — держись! —
фрак настроенья. Ем котлету. Хохочет

кухарка. Потому что — вот поэт,
а ест — как все. И в этом — нет позора.
Пускай! Весна! Ананас! Рассвет!
...Котлета — тоже — часть мажора.

Числослов

Числа спят в корнях деревьев,
в жилах рек, в костях холмов.
Я — считальщик, провиденец
незаписанных основ.

Два и три — враждуют. Тихо.
Пять — задумался. Молчит.
Семь летит куда-то мимо,
в небо синее стучит.

Я слыхал: земля ворочалась во сне —
тяжело, по-бабьи, охая на бок.
Камни считали друг друга в тишине.
Каждый камень был кому-то — знак.

Лебедиво! Лебедянье!
Над рекою — белый крик.
Я — будетлянин, я — сиянье,
я — ваш звездный черновик.

Число не врет. Не может врать.
Оно — до слова. До разлуки.
В нем семя, смерть и благодать,
и птица, сложенная в звуки.

Мне скажут: бредишь.
Да. Брежу.
Вода — и та бредет по камням.
Но я нашел — почти — межу
меж тем, что помню, и что — замню.

Удар. Числом. О стену лба.
Мир расщепился на осколки —
и я стоял, нема губа,
как зверь, запутавшийся в елке.

Три умножить на судьбу —
будет дерево. Береза.
Два разделить на борозду —
получишь небо. Или — слезы.

Я видел: ласточка чертила
дугу — и дуга была числом.
И в этом — правда. И — могила.
И бесконечность — за углом.

Грядущее считает нас.
А мы-то мнили — мы его.
Три-семь-один. Огромный глаз.
Не видящий — ничего.

ДВОЙНОЕ

Мне нужно то, чего на свете нет.
Не свет, не тьма — а между ними.
Не голос, не молчанье — третий цвет,
которому не знаю имени.

Определись, — мне говорят. — Скажи!
А я — ни «да», ни «нет». Я — между.
Как тень свечи, которую — не жги —
она горит сама. Без надежды.

Люблю. И в том же вздохе — ненавижу.
Хочу — и отхожу. Молчу —
и говорю. Я Бога вижу —
и — не вижу. Шепчу:

— За что Ты дал мне двое глаз?
Одним — Тебя. Другим — пустыню.
Одним — рассвет. Другим — тот час,
когда рассвет становится полынью.

Двойное — все. Двойной — и я.
(Виновен. Не «виновата» — нет.)
Одна душа — как холод лезвия.
Другая — как его же свет.

И обе — я. И обе — не-я.
Не разделить. Не склеить. Не понять.
Стою — фонарь на черной воде — ничья.
Горю. Ни для кого. Опять.

Не жди. Я не приду. Не потому,
что не хочу — хочу, — но вдруг
я принесу с собой свою же тьму?
И тьма — тебя?.. Замкнется круг.

Горю. И этого — довольно.
Мне — не больно. Не больно.

ПОСЛЕ НЕЗНАКОМКИ

Она ушла. Стакан — не допит.
На скатерти — кольцо от дна.
И ресторанный мелкий ропот
качает — тяжко — как волна.

Ушла — и стало все обычным:
селедка, уксус, желтый чад.
И чей-то голос, безразличный,
бубнит про чей-то мертвый сад.

Я помню шелк. Я помню — что-то
еще. Но ускользает — вот —
как ускользает тень от шепота,
когда фонарь за тучу уйдет.

Нет — не за тучу. Гаснет просто.
Как гаснет все, чему — черед.
Официант (лицо — как тесто)
несет графин. И ночь идет.

Идет по улицам немытым,
по лужам, фонарям, мостам.
И я бреду — по следу стертому.
Но — верный. Верный тем следам,

которых нет. Которых не было.
Которые я сам придумал.
Но — помню: пахло чем-то — небом?
И шелком. И — туманом.

Не знаю, как назвать. Бывает —
слово есть, а рот — не тот.
Вино давно уже не греет.
Подсвечник оплывает, течет.

И каждый вечер, в час неведомый
(какой? назначенный? кому?),
я прихожу. Сажусь последним.
И жду. Один. В табачном дыму.

Она не явится. Я знаю.
Как знает тот, кто пьян давно:
наверняка. Бесповоротно.
Но стул — напротив. И — вино.

Пусть пуст стакан. Пусть скрипка фальшит.
Пусть мокрый снег идет — косой.
Я все равно — я знаю — дальше
стоит тот берег. И — покой.

И та — далекая — сквозная —
(не женщина, а — свет, а — дрожь) —
дышала здесь. Я это знаю.
А ты — не веришь? Ну и что ж.

Бессонница. Продолжение списка

А дальше — что? Я выронил Гомера.
Он шлепнулся — раскрытый — на пол,
к ногам, где тапки, пыль и тень — химера
фонарного луча. Я перешел

ту грань, где явь и сон, как два каната,
скрутились в узел. Темень. Потолок
плывет — и по нему — ахейские фрегаты
ползут. И каждый — мне — урок.

Зачем? Я — не ахеец. Мне — стена,
и штукатурка — вот моя Эгейя.
Сосед за стенкой кашляет. Но — на
меня находит ночь — сильнее

любого сна. И — имена — в висках
стучат: Аякс, Аякс. И кто там — третий?
Не помню. Темно. Тикают часы. В руках
Гомера — слепого — все на свете —

ахейцы поместились. И на мне
лежит их тяжесть. Я не звал.
Но море черное — на самом дне
молчания — стоит. И я устал —

и не устал. Елена. Вот — зерно.
Из-за тепла — из-за колен — из-за улыбки —
весь флот поднялся. Разве не смешно?
Весь — бронзовый — смоленый — хрупкий —

как любовь сама. Гомер — слепой —
а видел: каждый парус тянет к телу,
и каждый грек плывет не за войной —
за нежностью. За главному — за делу.

Рассвет. Фонарь погас. И книга — вот —
на полу лежит. Я встану. Подниму.
Но корабли мне снятся каждый год.
И список я не дочитаю. Потому

что он бесконечен. Как моя бессонница.
Как море. Как Гомер.
И ночь моя — единственная звонница.
И в ней — один удар. Без мер.

Солнце в ладонях

Я ловлю — я ловлю золотые лучи!
Они бьются в ладонях, как тёплые птицы.
Я несу их сквозь полдень — горячи, горячи! —
чтобы вечером дать им погаснуть — и слиться

с темнотой, с тишиной, с запоздалой звездой,
с той рекою, что пахнет — чем? — мятой и глиной.
Я нашёл этот мир. Он — горящий, простой.
Он — как яблоко. Спелый. С червивой серёдкой длинной.

Ну и пусть. Я кусаю. И сладко; и дрянь
эта мякоть — на вкус чуть подпорчена — впрочем,
кто откажется? Полдень. Июль. И герань
на окне покачнулась — а дальше, короче:

я стоял босиком на траве, и трава
была мокрой — от ливня? — нет, это роса, —
и казалось: вот-вот — зазвучат все слова,
все, которые прятались где-то; леса

их хранили. И реки. И камни у рек.
И стрекозы — да, да, — стрекозиные крылья
знают больше, чем знает любой человек
про мгновенье. Про хрупкость. Про нежное усилье

быть — живым. Просто — быть. Удержаться — на свету.
Не погаснуть, как спичка, от ветра случайного.
Я ловлю эти блики. Я их — не найду.
Но ловлю. Потому что — что может быть тайнее

золотого луча, что скользит по руке
и уходит — куда? — в никуда, в ерунду,
в то, что завтра забудешь. А он — вдалеке —
всё горит. Я за ним. Я иду.

Грёзовое

Я в комнате мечтательно-сиреневой,
где шторы — облака из крепдешина,
вкушаю ананас. И голос северный
звучит мне флейтою — капризной, длинной.

О, грёзофарс! О, вечер элегантный!
Ликёр мерцает в тонкостенном кубке.
Я — гений, я — изысканный, я — странный.
И все мои триумфы — хрупки.

Снежинки за окном — кокетки, жеманницы —
садятся на карниз, как на подмостки.
Я им рукоплещу. Берёзки-странницы
стоят в снегу — прозрачные, как отголоски

какой-то позабытой пьесы.
Впрочем — всё пьеса. Жизнь — партитура сплошь.
И я в ней — то ноктюрн, то — между прочим —
интермеццо. (Когда поймёшь?)

Пусть критик скажет: это чересчур.
Пусть! Я не для газетных рецензентов.
Я раскладываю звуки, как фигур-
ки шахматные. Вне конвентов.

Шампанское. Ноябрь. Камин.
И ты — входящая как строфа — внезапно,
неся озноб и запах мандарин-
ных долек. Лепестково. Нежно. Залпом.

Твой голос — чуть грассирующий — нов
мне каждый раз. Как первая ноябрьская
снежинка. Как мерцание шелков
в витрине. Санкт-Петербургское. Январское.

Мне говорят: поэзия — не торт,
не ананас, не крем-брюле, не устрица.
А я отвечу: именно — десерт!
И — самый лучший. И на лучшей улице.

Всё — грёза. Всё — мерцанье. Всё — каприз.
Бокал мой — пуст. И ананас — доеден.
Но остаётся — грёзоватый бриз
воспоминаний. Сладкий. Бледный.

И этот снег — за окнами — всё тише.
И эта ночь. И этот странный свет.
И я — Поэт. И никого — не выше.
И никого — нежней. Привет.