Лента контента

Весна пришла. Но не цветами —
Свинцовой невскою водой,
И над гранитными мостами
Стоит туман сырой, густой.

И город, призрачный, как прежде,
В своей предутренней тоске
Ещё хранит в себе надежду,
Как свечку тонкую в руке.

Идёт она — не та, что снилась,
Не в белом, не в шелках ночных.
Она в рассвете растворилась,
Как плач колоколов глухих.

Но я узнал её по взгляду,
По тени, что легла на снег,
По острой ледяному хладу,
Что проникает сквозь ночлег.

Петроград! Ты помнишь ль это —
Когда с Невы сходили льды,
И в окнах мартовского света
Горели бледные следы?

Тогда казалось — всё иначе,
И жизнь откроется, как дверь,
Но время шло, и мы всё плачем
По тем, кого не встретить теперь.

Весна обманчива, я знаю.
Она приходит — и уйдёт.
И я опять её встречаю,
Как путник, сбившийся в полёт.

В каналах стынет отраженье
Дворцов, застывших в полусне.
И чьё-то тихое движенье
Мерещится в ночном окне.

Она проходит мимо, мимо —
В плаще из сумрака и льда.
И сердце бьётся нелюдимо,
И гаснет в небе вдруг звезда.

Но утро будет. Будет снова
Над Петропавловкой рассвет.
И в этом городе суровом
Останется навечно след —

След той, что так и не узнала,
Что я любил, что я искал.
Она ушла. И ночь упала.
И только ветер завывал.

Весна, весна! Ты — только слово,
Пустое эхо в пустоте.
Но сердце ждёт тебя, готово
Сгореть в твоей святой мечте.

Опять метель, опять Нева
Под синим льдом молчит устало.
И я — ничья, совсем ничья,
Как эта площадь у вокзала.

Фонарь качается, дрожит,
Бросая тень на парапеты.
И кто-то там, во тьме, стоит,
Кого давно уж нет на свете.

Я помню руки, помню взгляд,
И голос, что звучал так странно.
Теперь лишь вьюги говорят
О том, что было слишком рано.

Мы не успели — ты ушёл,
Как уходили все — без слова.
И этот город так тяжёл,
Как будто создан он из олова.

А я брожу среди колонн,
Где наши тени обнимались.
И слышу погребальный звон
Того, что мы любовью звали.

Но есть в страдании покой —
Такой, что только мёртвым снится.
И я иду, и город мой
Мне позволяет раствориться.

В его гранитной тишине,
В его дворцах и подворотнях,
Навеки растворяюсь — мне
Не нужно слов и слов подробных.

Опять метель. Опять одна.
И эта ночь — как приговор.
Но я уже не так больна,
Как этот каменный простор.

Часы в пустой гостиной

В гостиной — часы. И больше — никого.
Портьера сдвинута неловко, криво,
как будто кто-то выпустил её
из пальцев — торопливо. Нетерпливо.

Часы бьют пять. Не время — а упрёк.
Не счёт минут, а — жалобу глухую.
И маятник качается, продрог,
латунный диск — туда-сюда — вслепую.

Устал качаться. Вправо — и назад.
Налево — и назад. Какая мука:
быть вечным метрономом — для чего?
Для тишины? Для собственного стука?

На столике — фарфоровая чашка.
В ней — что-то рыжее, вчерашнее, чужое.
И пятнышко на блюдце — как замашка
пожара, не случившегося. Стой.

Не так. Случившегося — но так тихо,
что ни одна душа не заметила.
Огонь бывает — тихий. Бесшумный.
Он не трещит. Не жжёт. Он — просто длится.

Как эти часы. Как я — в этой комнате.
(Зачем я здесь? Я не помню.
Может, пришёл за книгой. Или — нет.
Может, просто — зашёл. По привычке.)

Портьера чуть колышется. Сквозняк.
Или — тень от маятника. Или — мне
показалось; в этом доме вечно
кажется. Мерещится. К стене

прижмёшься — слышишь пульс. Не свой. Чужой.
Дом дышит. Стены помнят — голоса,
шаги, звон чайной ложки о фарфор.
А я стою. И слушаю часы.

И понимаю — медленно, с усильем,
как пуговицу в тёмном продеваешь:
я — тоже маятник. И тоже — взаперти.
И тоже — отбиваю. По бессилью.

По бессилью — жить.
По бессилью — не жить.
Одно и то же. Медный диск — направо.
Медный диск — налево.
Тик.
Так.

Я пил из солнца

Я пил из солнца. Долго. Жадно. В полдень,
когда земля гудела подо мной,
я запрокинул голову — и понял:
свет можно пить. Он терпкий. Золотой.

Он затекал в меня, как мёд тяжёлый,
по горлу вниз, до самого нутра,
и что-то там, внутри — звенело; пело?
Не пело — нет. Горело. До утра.

Всю ночь горело. Я лежал в постели
и чувствовал, как свет внутри — живой —
ворочается, ищет щели, двери,
и рвётся прочь — обратно, в мир большой.

А утром встал — и руки стали тонки,
прозрачны, как весенняя слюда.
Я стал — чуть-чуть — не здесь. Как отголосок.
Как блик на стенке. Был — и нет следа.

Мне говорили: «Хватит, перестань.
Нельзя вот так — глотать огонь горстями».
Я соглашался. Кланялся. И — пил.
И солнце мне текло между перстами.

Текло — и не кончалось. Потому что
у солнца нет предела. Нет — конца.
А у меня — есть горло, есть ладони,
есть жадность, раскалённая до донца.

Я ненасытен. Да. И в этом — грех,
и в этом — дар, и вся моя природа:
мне мало дня. Мне мало одного рассвета.
Мне нужно — все рассветы. За полгода.

За год. За жизнь. За тысячу — подряд.
Я выпью их — и попрошу ещё.
И солнце не откажет. Потому что —
ему я свой. Горячий. Обожжён.

Не до конца. Не до золы. Не до
того предела, где уже не больно.
А так — слегка. Чтоб помнить. Чтобы знать:
я пил из солнца.
Мне — довольно.

...Нет. Вру. Не довольно.
Никогда — не довольно.
Но язык устаёт говорить «ещё»,
и молчание — тоже ведь способ пить.
Молча. Закрыв глаза. Запрокинув — вольно —
голову. В полдень. В полночь.
Всё — одно.
Всё — солнце.
Всё — моё.

Мне ничего от вас не нужно —
Ни слов, ни взгляда, ни руки.
Мне только — холодно. И — южный
Мне снится берег — вопреки

Всему. Вопреки рассудку.
Вопреки декабрьской серой мгле.
Мне снится пальма. Это — шутка?
Нет. Это — правда. Обо мне.

Я не люблю. Я — не умею.
Я разучился. Или — нет:
Я никогда не жил — не смел я —
А только — отражал — чужой свет.

Как тот фонарь — в ночной — в ноябрьской луже.
Перевёрнутый. Ненастоящий. Мёртв.
Горит — но — никому не нужен.
Его затопчут. Вот и весь итог.

Мне ничего не нужно. Правда.
Ни поцелуев. Ни обид.
Мне только холодно. И — ладно.
И — Бог простит.

Или не простит — какое дело.
Я не просил. И не прошу.
Душа — она — давно — истлела.
Я — по привычке — только — дышу.

Любовь — она — такая странная:
Придёт — и требует — всего.
А у меня — одна лишь — старая —
Пустая рана. Ничего.

Пусты ладони. Пусты комнаты.
И пустота — в моей груди.
И если вы — ещё мне — помните —
То — лучше — мимо — проходите.

Не оглядываясь. Не жалея.
Жалость — хуже — нелюбви.
А я — останусь — цепенея —
Один. Во льду. В своей крови.

Нет — крови нет. Давно — засохла.
Я — не живой и не мертвец.
А — так. Как — мебель. Как — заслонка
От печки. Всё. И — наконец:

Мне — холодно. Мне — скучно. Мне — не больно.
И в этом — весь — мой — приговор.
Я — добровольно — нет, невольно —
Вошёл — в — свой — вечный — коридор.

И — дверь — закрылась. Тихо. Чисто.
И — ничего. И — навсегда.

Смычок и струны. После

...Но сердцу скрипки было больно.

А после — тишь. И бархат. И футляр.
Смычок лежал в лиловой тесной яме —
Как в обмороке. Отзвучавший жар
Ещё дрожал в натруженной упрямой

Дуге — от кончика до колодки. Но
Уже не грел. Лишь саднило — где-то там,
Где конский волос помнил: «Ля». Давно.
И канифоль. И как — прижавшись к тем

Струнам — он пел. Не он. Она — сквозь него.
А может, оба. Разве разберёшь,
Кто вёл, кто вёлся; важно ли — кого
Вело, — когда распахнутая сплошь

В звук — дверь — захлопнулась.

Потом — другие руки. Новый зал.
Другая скрипка — тоньше, суше, злей.
Он тронул струны: звук — был. И — пропал.
Как эхо в комнате без мебелей.

«Ты — не она». Но кто ж в партере слышит
Разницу? Публика — в мехах, в духах.
Критик напишет: «Превосходный вечер».
Превос-ходный.

А та — в другом футляре, в тишине —
Молчит. И — не болит. Что хуже боли:
Не чувствовать ни волоса — ни вне,
Ни музыки — ни этой сладкой доли

Дрожать — под ним. С ним. Из-за — нет, не «из-за».
Нет слова. Есть — вибрация. Был — стон.
Теперь — лишь бархат. Тишина. Репризы
Других — чужих — концертов. Метроном

Отсчитывает — что? Кому? Зачем? —
Когда единственный, кто слышал, — глух,
И единственная, что звучала, — нем.
Нема.

Лишь иногда — сквозь стенку, сквозь замок —
Ей снится что-то тонкое. Как нить.
Как будто где-то — плачет тот смычок.

Но это, может быть, — не он.

Солнце в ноябре

Я видел солнце в ноябре — в разломе туч,
В щели, которую ветер не залатал.
Оно лежало — низкое, медное, — не луч,
А отблеск. Огарок. Оплавленный металл.

И всё же — солнце. Я щурился. Стоял.
Я, полюбивший солнце раньше, чем слова,
Я, написавший «Будем как Солнце» — помню — зал
Рукоплескал; а нынче — мокрая трава,

Забор. И ворона. И ноябрьский двор.
Но я умею — из вороны сделать жар-птицу,
Из подворотни — храм, из лужи — Ганг; с тех пор
Как я решил, что мир — есть солнечная спица

В колесе, которое вращаю — я — я — я!
Ничто не тускло мне. Ничто не безнадёжно.
...Впрочем — враньё. Ноябрь. Трава. Скамья.
Продрог. И солнце село — тихо и неизбежно.

Но я запомнил. Я его — в щели меж туч —
Поймал зрачком; как ловят бабочку — сачком.
И он горит теперь внутри. Дрожащий луч.
Горит — и ладно. И довольно. И — молчком.

Я не скажу ему: останься. Пусть горит.
Пусть тает. Пусть сойдёт на нет к зиме.
Я знаю: солнце — то, что изнутри болит.
А то, что сверху, — это так. В программе.

Стою. Темнеет. Ворона улетела.
Забор остался. Лужа замерзает.
И всё — промокло, и продрогло, и — отпело.
Но что-то в этом ноябре — не угасает.

Не угасает — потому что я горю.
Потому что я — Солнце.
Даже если мне в это уже
Не очень-то верится.

Вечерняя поэза

Я в комнате. Вечер. Камин потухает.
В бокале — уже не вино, а мечта,
Которая медленно, нежно вздыхает,
Как скрипка, забытая в кресле. Пуста.

Я — гений? О, бросьте. Я — нервный рисунок
На запотевшем стекле февраля.
Я — дрожь сиреневых полулунок,
Я — послевкусие «Шато Марго» в хрустале.

Рояль полуоткрыт: чёрное, белое —
Как жизнь, если честно. Ну, или как смерть.
Клавиша «ля» залипла. Несмелое
Касание — и комната начинает звенеть.

Поэза моя — как ликёрная вишня:
Кусаешь — а там не начинка, а стон.
Изысканный, томный, почти уже лишний —
Как я в этом веке. Как мой патефон.

В окне — Петербург? Нет. Эстония. Тойла.
Рыбацкие лодки. Балтийская муть.
Закат — апельсиновый, грубый, как стройка, —
Навалился на море. Не продохнуть.

Я помню салоны, шампанское, дамы,
Фиалковый чай, ананасовый вздох,
Овации залов — тугие, как пламя...
Теперь — только чайник. И — выдох. И — вдох.

Фанерные рамы. Посуда со сколом.
Кот греет мне ноги. Февраль за стеной.
А я всё пишу — грёзофарсом весёлым —
Стихи, от которых теплеет зимой.

И пусть говорят: жеманно, претенциозно;
пусть критик брюзжит, запершись в кабинет.
Я знаю одно — без стихов невозможно.
А с ними — возможно. Хоть чуточку. Свет.

Так я и живу: между Тойлой и славой,
Между хрусталём и фанерой окна.
Между «Я — гений!» — и тихой, усталой
Улыбкой. Которую видит — луна.

И ночь наступает. Изысканно. Тихо.
Камин догорел. Остывает бокал.
А где-то в России — весёлая лихо —
Метель. И никто мою поэзу — не ждал.

Но я напишу. Для себя. Для заката.
Для этого кота. Для клавиши «ля».
Для памяти тех вечеров, когда — когда-то —
Мне хлопала стоя вся эта земля.

Ещё раз о жирафе

Ты не слушаешь, знаю. Устала от этих историй,
от жирафов, пустынь, от моих невозможных широт.
Но позволь мне — ещё. Потому что за чёрным забором
петербургского вечера кто-нибудь пусть да живёт.

Он всё бродит. Озёрная ряска легла ему лентой
через шею — наискось — как генеральский аксельбант.
Он не знает ни Пушкина, ни Петербурга, ни ленты
Невского — и оттого он так свободен. Так элегантен.

Нет, не так. Элегантен — слишком парижское слово.
Он — изыскан. Как прежде. Как я говорил в октябре.
(Ты запомнила? Нет? Ну конечно. Какая основа
для запоминания — мой голос в сыром ноябре.)

А вокруг него — знаешь? — трава по колено. По чьё
там колено — жирафье? — выходит, трава до небес.
И фламинго стоят на одной ноге, и ничьё
это озеро, и никому не нужен мой лес

из рассказов. Я знаю. И всё-таки — слушай:
там закат разливается, как разогретый металл,
там жираф наклоняет свою невозможную шею
и находит то самое — что я всю жизнь здесь искал.

Что — «то самое»? Не спрашивай. Я и сам не отвечу.
Может — тишину. Может — жар, от которого кровь
становится быстрой. А может — ту линию с краю
горизонта, где небо вливается в землю, как любовь.

Ты молчишь? Это лучше, чем плакать. Гораздо.
Я налью тебе чаю. А после — ещё расскажу.
Мне ведь нечего больше — ни козырей нету, ни масти —
только этот жираф, которым я так дорожу.