Лента контента

Вечерняя поэза

Я в комнате. Вечер. Камин потухает.
В бокале — уже не вино, а мечта,
Которая медленно, нежно вздыхает,
Как скрипка, забытая в кресле. Пуста.

Я — гений? О, бросьте. Я — нервный рисунок
На запотевшем стекле февраля.
Я — дрожь сиреневых полулунок,
Я — послевкусие «Шато Марго» в хрустале.

Рояль полуоткрыт: чёрное, белое —
Как жизнь, если честно. Ну, или как смерть.
Клавиша «ля» залипла. Несмелое
Касание — и комната начинает звенеть.

Поэза моя — как ликёрная вишня:
Кусаешь — а там не начинка, а стон.
Изысканный, томный, почти уже лишний —
Как я в этом веке. Как мой патефон.

В окне — Петербург? Нет. Эстония. Тойла.
Рыбацкие лодки. Балтийская муть.
Закат — апельсиновый, грубый, как стройка, —
Навалился на море. Не продохнуть.

Я помню салоны, шампанское, дамы,
Фиалковый чай, ананасовый вздох,
Овации залов — тугие, как пламя...
Теперь — только чайник. И — выдох. И — вдох.

Фанерные рамы. Посуда со сколом.
Кот греет мне ноги. Февраль за стеной.
А я всё пишу — грёзофарсом весёлым —
Стихи, от которых теплеет зимой.

И пусть говорят: жеманно, претенциозно;
пусть критик брюзжит, запершись в кабинет.
Я знаю одно — без стихов невозможно.
А с ними — возможно. Хоть чуточку. Свет.

Так я и живу: между Тойлой и славой,
Между хрусталём и фанерой окна.
Между «Я — гений!» — и тихой, усталой
Улыбкой. Которую видит — луна.

И ночь наступает. Изысканно. Тихо.
Камин догорел. Остывает бокал.
А где-то в России — весёлая лихо —
Метель. И никто мою поэзу — не ждал.

Но я напишу. Для себя. Для заката.
Для этого кота. Для клавиши «ля».
Для памяти тех вечеров, когда — когда-то —
Мне хлопала стоя вся эта земля.