Лента контента

Еще ни звука в темном парке,
еще роса на лепестках,
но там, за прудом, вспыхнул яркий
и робкий отсвет в облаках.

Дохнуло. Дрогнула осока,
и по воде пошла игра —
как будто где-то, недалеко,
проснулась ранняя пора.

Не шелохнется сад росистый,
застыл, дыхание затая;
лишь клен, серебряный и чистый,
роняет капли в зеркала.

О этот миг — ни слов, ни мысли,
одно движение земли;
и звезды, что над садом висли,
в зарю прозрачную ушли.

Молчи, не тронь, не разбудите —
душа, как этот сонный пруд...
Еще мгновение — и в зените
восток, и птицы запоют.

Тихий сад. Дыханье мяты.
Тает облачная нить.
Все, чем вечер этот святы, —
не сказать, не объяснить.

Полумрак. Роса. Прохлада.
Где-то дрогнул соловей.
За плечом чужого сада —
блеск затихнувших ветвей.

Ни движенья, ни ответа,
только звездная слюда,
только зыбкий трепет света
там, где спящая вода.

И душа полна до края
тем, чему названья нет, —
и, беззвучно замирая,
пьет последний, тонкий свет.

Ни печали, ни желанья, —
лишь блаженная тоска,
лишь звенящее молчанье
да прохлада ветерка.

Ночь идет. Темнеют клены.
Гуще, слаще аромат.
Спит, луною осребренный,
этот старый, темный сад.

Над озером — туман до полуслова,
едва-едва качнется тростника
сухая тень, и снова — тишь, и снова
течет, как сон, прохладная река.

Закат не догорел — он лишь пригашен,
он спит в воде, как уголь под золой;
и каждый куст, забывчив и неважен,
склоняется над собственной судьбой.

Не позови — не вздрогнет, не ответит
ни птица, ни осока, ни роса;
лишь чья-то жизнь, неслышная, как ветер,
проходит вдоль — и смотрит мне в глаза.

И я стою. Не помню, не жалею,
не знаю, чьей я памятью храним;
и кажется — вот-вот еще сумею
заговорить. Но только не словами.

Лишь полувздох, полувзгляд, полуслово,
лишь шорох трав, скользнувших по воде, —
и снова тишь, и плещется, и снова
плывет звезда в озерной борозде.

А за спиной — забытая ограда,
и дом, в котором кто-то выпил чай,
и яблоки, упавшие из сада,
и скрип калитки, тянущийся вдаль.

Я позабыл, зачем сюда я вышел.
Для слова? Для молчанья? Для тоски?
Я только слышу — но уже не слышу:
как шепчутся над омутом мостки.

И ночь идет, не торопясь, не строго,
как мать к ребенку, спящему в избе.
И — Боже мой! — как этого немного,
и как уже достаточно — тебе.

Не спрашивай, куда уходит свет,
когда закат за липами истает, —
он никуда не делся, просто — нет
его. И сад об этом — знает.

Ещё тепло. Ещё скамья хранит
твоё тепло — или своё; не важно.
И что-то в воздухе стоит — звенит? —
нет, тише: дышит. Еле. Влажно.

Сирень. Куда ж без ней. Она — везде,
она — как слух о счастье: неизбежна.
И отражается в стоячей, в той воде,
где лунный серп — и тот небрежно

прилёг на дно. Какая благодать —
вот это всё; и — невозможность
назвать. Ты пробуешь — и каждый раз
слова не те. Как будто осторожность

самой природы — в том, чтоб ускользать
от точных слов. Она — не против речи.
Она — против значений. Ей — сказать
достаточно жасмином. Этот вечер

пахнёт жасмином, мятой, чернозёмом,
дождём — вчерашним, тёплым, — и ещё
чем-то, чему я не найду — ну, что мне? —
ни имени. И — хорошо.

Так хорошо, что страшно шевельнуться.
Что если встану — и спугну?
И соловей — вот этот, справа — вдруг умолкнет,
и месяц выскользнет ко дну?

Сижу. Не шевелюсь. Дышу сиренью.
И сад стоит — огромный, тёмный, мой.
Не мой — ничей. Но в это воскресенье —
как будто мой. Как будто я — живой.

Как будто всё — не зря: ни этот вечер,
ни запах лип, ни эта тишина.
И соловей — поёт. И мне — навстречу
выходит из-за тучи — тишь — луна.

Смычок и струны. После

...Но сердцу скрипки было больно.

А после — тишь. И бархат. И футляр.
Смычок лежал в лиловой тесной яме —
Как в обмороке. Отзвучавший жар
Ещё дрожал в натруженной упрямой

Дуге — от кончика до колодки. Но
Уже не грел. Лишь саднило — где-то там,
Где конский волос помнил: «Ля». Давно.
И канифоль. И как — прижавшись к тем

Струнам — он пел. Не он. Она — сквозь него.
А может, оба. Разве разберёшь,
Кто вёл, кто вёлся; важно ли — кого
Вело, — когда распахнутая сплошь

В звук — дверь — захлопнулась.

Потом — другие руки. Новый зал.
Другая скрипка — тоньше, суше, злей.
Он тронул струны: звук — был. И — пропал.
Как эхо в комнате без мебелей.

«Ты — не она». Но кто ж в партере слышит
Разницу? Публика — в мехах, в духах.
Критик напишет: «Превосходный вечер».
Превос-ходный.

А та — в другом футляре, в тишине —
Молчит. И — не болит. Что хуже боли:
Не чувствовать ни волоса — ни вне,
Ни музыки — ни этой сладкой доли

Дрожать — под ним. С ним. Из-за — нет, не «из-за».
Нет слова. Есть — вибрация. Был — стон.
Теперь — лишь бархат. Тишина. Репризы
Других — чужих — концертов. Метроном

Отсчитывает — что? Кому? Зачем? —
Когда единственный, кто слышал, — глух,
И единственная, что звучала, — нем.
Нема.

Лишь иногда — сквозь стенку, сквозь замок —
Ей снится что-то тонкое. Как нить.
Как будто где-то — плачет тот смычок.

Но это, может быть, — не он.

Февральская лазурь
(в стиле Афанасия Фета)

Шёпот, робкое дыханье зимних звёзд,
Серебро и колыханье белых рощ,
Свет вечерний, полный грёз и полный слёз,
И февральская над полем лунь и ночь.

Тихо. Тени на снегу лежат кругом,
И мерцает тонкий лёд на мёрзлых лужах.
Пахнет сеном, пахнет тёплым молоком —
Что-то вспомнилось, что было нам так нужно.

А внизу, за перелеском, огонёк
В чьём-то окошке золотится еле-еле,
И берёзы простирают свой платок,
Серебристый, ледяной, как в колыбели.

Я стою один средь этой тишины,
И не надо мне ни слов, ни оправданий —
Только этот свет далёкой вышины,
Только этот воздух, полный ожиданий.

Снег скрипит — и в каждом звуке притаён
Целый мир невысказанных откровений.
Я как будто в эту ночь заворожён
Красотою несказанных мгновений.

И душа трепещет, словно мотылёк,
Опалённый близостью небесной сини.
И плывёт над полем лунный огонёк,
И дрожит звезда в морозной паутине.

Не спрашивай — зачем. Не говори — к чему.
Есть счастье — просто быть, и слушать, и молчать.
И отдаваться этому всему —
Чтоб снова чувствовать. И снова начинать.

Февраль уходит. Скоро — тишина
Расколется капелью и грачами.
Но эта ночь — как чаша, как луна —
Навек останется меж нами.