Лента контента

Продолжение «Одиссеи капитана Блада» Рафаэля Сабатини

Глава, не вошедшая в хронику

Губернаторский дворец в Порт-Ройале пах воском, нагретым деревом и — едва уловимо — гнилью. Последнее, вероятно, шло от фундамента: старые испанские постройки на Ямайке гнили снизу, как зубы у пьяницы. Питер Блад, ирландец, бывший врач, бывший раб, бывший пират и нынешний губернатор Его Величества, сидел за столом, заваленным бумагами, и думал о том, что абордаж — дело, в сущности, простое.

На абордаже всё ясно. Вот противник. Вот палуба. Вот шпага в руке. Ты либо жив, либо мёртв, и в обоих случаях результат не допускает двойного толкования.

С бумагами — иначе.

Перед ним лежала петиция от плантаторов западного побережья. Тридцать два подписанта — все уважаемые люди, все владельцы земли, все, разумеется, лояльные подданные короны — требовали увеличить гарнизон в Монтего-Бей. Основание: участившиеся набеги. Блад перечитал петицию трижды. Формулировки были безупречны. Почерк писца — каллиграфический. И за каждой строчкой стояло то, что не было написано.

Он знал этих людей.

Полковник Мэллори, первый подписант, сколотил состояние на контрабанде — Блад это знал точно, потому что в бытность пиратом дважды покупал у его посредников порох. Судья Кроуфорд, третий в списке, был замешан в работорговле сверх установленных квот — это знали все, но никто не мог доказать, потому что доказательства имели обыкновение тонуть в гавани Кингстона вместе с теми, кто их хранил.

А теперь они просили его, Блада, прислать солдат. Солдат, которые будут подчиняться командиру гарнизона, а командир гарнизона будет обедать у полковника Мэллори каждую среду. Знакомая схема. Блад видел подобное десятки раз — только раньше он наблюдал это с палубы «Арабеллы», в подзорную трубу, и мог уплыть.

Теперь уплыть было нельзя.

— Ваше превосходительство.

Джереми Питт стоял в дверях. Верный Питт — штурман, ставший секретарём. Навигатор, сменивший карты морей на карты политических течений и, надо признать, ориентировавшийся в последних хуже.

— Что?

— Корабль в гавани. Пришёл ночью. Без флага.

Блад поднял голову. Без флага. Это могло означать многое — от простой забывчивости до откровенного вызова. Но корабль, вошедший в гавань губернаторской столицы без флага, — это не забывчивость.

— Какой корабль?

— Бригантина. Двенадцать пушек, судя по портам. Команда на борту не показывается.

— Имя?

Питт замялся. Вот этого Блад не ожидал. Джереми Питт, человек, не дрогнувший под обстрелом в дюжине сражений, замялся, прежде чем назвать имя корабля.

— «Левассёр», — сказал он.

В кабинете стало тихо. За окном кричали попугаи — их резкие голоса всегда напоминали Бладу скрип уключин. Левассёр. Человек, которого Блад убил на дуэли — заслуженно, по всем законам моря и суши. Человек, чей труп остался на песке острова Тортуга, и чья кровь давно смешалась с солью и была выпита карибским солнцем.

И вот кто-то назвал корабль его именем. Это было послание. Вопрос — кому.

— Вызовите капитана порта, — сказал Блад. — И прикажите форту навести пушки на бригантину. Не стрелять. Просто навести.

Он встал. Тело помнило движения: расправить плечи, проверить шпагу на поясе, подтянуть перевязь. Тело помнило, даже когда разум приказывал забыть.

Но шпаги на поясе не было. Губернаторы не носят шпаг в собственном кабинете. Там, где раньше висел клинок, теперь болтался тяжёлый ключ от архива.

Блад посмотрел на ключ. Потом — на петицию плантаторов. Потом — в окно, за которым в утренней дымке стояла бригантина без флага, названная именем мертвеца.

И подумал: а ведь Левассёр, при всём его скотстве, хотя бы был честен в своей жадности. Он грабил открыто. Убивал в лицо. Не прятался за петициями с каллиграфическим почерком.

Впрочем, подобные мысли губернатору не пристали. Блад отогнал их — привычным усилием, как отгоняют москита, — и вернулся к столу.

— Джереми, — позвал он. — Скажите мне одну вещь. Как штурман — штурману. Не как секретарь — губернатору.

Питт кивнул.

— Когда мы вошли в эту гавань в первый раз — помните? — с призовым грузом и письмом от лорда Уиллоуби... Вы тогда сказали: «Наконец-то всё кончилось». Помните?

— Помню, — сказал Питт.

— Вы всё ещё так думаете?

Питт промолчал. Это был единственно честный ответ.

Блад надел парик — он ненавидел парики, но губернаторы их носят, как пираты носят серьги: не для красоты, а для опознания. Поправил манжеты. Взял перо.

И написал на петиции плантаторов одно слово:

«Отказано».

Потом встал и пошёл смотреть на корабль мертвеца.

Семейные записки Гринёвых, здесь приводимые, были доставлены нам от одного из их потомков, вместе со связкой писем и тетрадкой, озаглавленной рукою Марьи Ивановны. Мы помещаем из оной лишь то, что относится к событиям, уже известным читателю.

* * *

Я долго не решалась взяться за перо, ибо всё, что произошло с нами, казалось мне столь необыкновенным, что я боялась — слова мои покажутся вымыслом. Но Пётр Андреич настоял, чтобы я записала свою часть истории, и я повинуюсь ему, как повиновалась всегда.

Когда Пётр Андреич был освобождён по высочайшему повелению, мы воротились в Симбирскую деревню, где нас ожидали Андрей Петрович и Авдотья Васильевна. Свекровь моя обняла меня так крепко, что я не могла удержать слёз. Андрей Петрович, который при первом нашем знакомстве принял меня довольно холодно, теперь глядел на меня с нежностью, какой я от него не ожидала. Он взял меня за руку и сказал:

— Я перед тобой виноват, Марья Ивановна. Я судил, не зная, и чуть было не погубил сына моего собственным упрямством.

Я хотела отвечать, но голос мой прервался. Пётр Андреич обнял отца, и оба они стояли молча, как стоят люди, которые сказали друг другу всё одним только этим молчанием.

Свадьбу нашу сыграли в октябре, тихо и безо всякой пышности, как того желал Андрей Петрович. Из гостей были лишь ближайшие соседи и старый поп отец Герасим, венчавший ещё самого Андрея Петровича. Савельич, выступавший в роли посажёного дядьки, был при полном параде и всё утро не отходил от Петра Андреича, поправляя ему то галстук, то манжеты, и приговаривая:

— Ну вот, батюшка Пётр Андреич, дожили мы с вами. А ведь я помню, как вы ещё в тулупчике по двору бегали. Эх, кабы барыня ваша покойница...

Тут он осекся и утёр слезу рукавом, ибо матушка моя, Василиса Егоровна, и батюшка, Иван Кузьмич, не дожили до этого дня. Я и сама не могла в тот час думать о них без содрогания сердца.

Первую нашу зиму мы провели в деревне. Жизнь потекла тихая, однообразная и совершенно не похожая на всё то, что было с нами прежде. По утрам Пётр Андреич уходил с управляющим осматривать хозяйство, которое после долгого небрежения требовало рачительного присмотра. Андрей Петрович, хотя и ослабевший здоровьем, любил сидеть в кресле у окна и наблюдать за всем, что делалось во дворе, и при случае делал замечания, которые Пётр Андреич принимал с тем уважительным послушанием, какое свойственно было их семейству.

Авдотья Васильевна привязалась ко мне как к родной дочери. Мы вместе занимались хозяйством, и она учила меня тем тонкостям деревенского обихода, которых я, выросшая в крепости, не знала. Бывало, сидим мы вечером за рукоделием, и она расскажет что-нибудь из прежних времён — о молодости своей, о первых годах замужества, о том, как Андрей Петрович служил и был ранен под Очаковым.

— А ведь я тоже, Машенька, ждала его, как ты своего Петрушу, — сказала она однажды, и я увидела в глазах её то самое выражение, которое, должно быть, было и в моих глазах, когда я ехала в Петербург, не зная, жив ли Пётр Андреич.

Весной пришло письмо от Зурина. Он поздравлял Петра Андреича со свадьбой, желал нам всяческого благополучия и описывал свои похождения тем бесшабашным тоном, который я в нём помнила. В конце письма он приписал:

«А что до Швабрина, так слышал я, что он помер в остроге от горячки, не дождавшись приговора. Бог ему судья, а я человек военный и осуждать не берусь; скажу только, что ничего иного он не заслуживал».

Пётр Андреич прочёл мне это письмо вслух и замолчал. Я знала, что он думал. Швабрин причинил нам великое зло, и были минуты, когда я ненавидела его всей душою; но теперь, узнав о смерти его, я не могла радоваться. Я перекрестилась и сказала:

— Царствие ему небесное. Пусть Бог рассудит.

Пётр Андреич посмотрел на меня долгим взглядом и ничего не ответил, но по лицу его я видела, что он думал то же.

В том же году, летом, случилось происшествие, которое надолго взволновало наше тихое семейство. Однажды вечером, когда мы сидели за чаем на террасе, к воротам подъехал незнакомый человек на измученной лошади. Это был мужик средних лет, в армяке и лаптях, с тёмным, обветренным лицом. Он попросил позволения видеть барина и, будучи введён в комнату, снял шапку и поклонился низко.

— Ваше благородие, — сказал он, обращаясь к Петру Андреичу, — я к вам от Емельяна Иваныча... то есть, от покойного... Велено было передать при случае.

Он достал из-за пазухи маленький свёрток, завёрнутый в тряпицу. Пётр Андреич развернул его и побледнел. Там лежал медный крестик на шнурке, простой и ничем не примечательный.

— Что это? — спросила я.

— Это крест, — сказал Пётр Андреич тихо, — который был на Пугачёве, когда он... когда мы с ним виделись в последний раз. Он просил передать мне?

Мужик кивнул.

— Перед тем как его... перед концом, он отдал этот крест одному из караульных и велел: «Передай, говорит, Гринёву, молодому барину из Симбирской. Он поймёт». Караульный тот был мой кум, он помер в прошлом году, а мне тот крест отдал и рассказал всё. Вот я и привёз.

Пётр Андреич молча сжал крест в ладони. Я видела, как дрогнула его рука. Мужика накормили, дали ему денег на дорогу и отпустили.

Вечером, когда мы остались одни, я спросила Петра Андреича, что значит этот крест. Он долго не отвечал, а потом заговорил — медленно, как будто каждое слово давалось ему с трудом.

— Маша, я тебе никогда не рассказывал всего. Ты знаешь, что Пугачёв пощадил меня, и знаешь — за заячий тулуп. Но было и другое. Когда я ехал выручать тебя из Белогорской, мне случилось говорить с ним наедине. Он знал, что идёт на гибель. Он сказал мне: «Авось и удастся. Орёл ведь пьёт живую кровь, а ворон триста лет клюёт мертвечину». Он был злодей, Маша, в том нет сомнения. Но была в нём какая-то сила, которой нельзя было не подивиться. Он поступал со мной великодушно, когда мог бы погубить, и я... Я не мог его ненавидеть. Не мог тогда, не могу и теперь.

Он замолчал. Я взяла его за руку.

— Я понимаю, — сказала я. — И не виню тебя. Бог судит, не мы.

Мы никогда более не говорили об этом, но крестик Пётр Андреич положил в шкатулку, где хранил свои немногие памятные вещи — письмо государыни, батюшкин перстень и мою детскую записку из Белогорской крепости.

Годы шли. У нас родился сын, которого назвали Иваном — в честь моего покойного батюшки. Андрей Петрович, державший внука на руках в день крещения, сказал:

— Береги честь смолоду, — и глаза его были мокры.

Старик наш угасал тихо. Он скончался зимой, в кресле, у того же окна, у которого любил сидеть. Савельич пережил его всего на три месяца. Мы похоронили его рядом с Андреем Петровичем, на кладбище под двумя берёзами, и Пётр Андреич плакал, не стыдясь слёз.

Авдотья Васильевна жила с нами ещё долго. Она дожила до того дня, когда маленький Ваня впервые прочёл по складам, и радость её была так велика, что я не помню более счастливого лица.

Что до Петра Андреича, то он более не служил. Он говорил:

— Я довольно послужил. Теперь моё дело — жить.

И он жил — честно, тихо, как жили в ту пору лучшие из русских помещиков. Он был строг, но справедлив; рачителен, но не скуп; нежен с семьёй, но не слаб.

Однажды, много лет спустя, к нам заехал проезжий чиновник — молодой, любопытный, с живыми глазами и быстрой речью. Он собирал «материалы для истории Пугачёвского бунта» и просил Петра Андреича рассказать то, что тот помнит.

Пётр Андреич принял его учтиво, угостил обедом и рассказал многое — но, как мне показалось, далеко не всё. Когда гость уехал, я спросила:

— Отчего ты не рассказал ему про крест?

Пётр Андреич усмехнулся.

— Есть вещи, Маша, которые принадлежат только нам. Пусть история знает то, что ей положено. А то, что между людьми, — это не для истории.

Он был прав, как бывал прав почти всегда — не умом, а тем верным чутьём сердца, которое вело его через все испытания и ни разу не обмануло.

Записки мои кончаю. Скажу лишь: жизнь наша была тиха и не богата событиями, но я не променяла бы её ни на какую другую. В тишине этой было всё — любовь, верность, и та простая правда, ради которой стоит жить.

Марья Ивановна Гринёва, урождённая Миронова.
Село ***, 18** года.

В каземате Оренбургской крепости, куда заточили меня по высочайшему повелению, дни тянутся однообразной чередой. Перо и бумага — единственные мои товарищи в этом каменном мешке, да ещё воспоминания, которые терзают душу пуще всякой пытки.

Гринёв торжествует. Государыня его помиловала, Марья Ивановна стала его женой, а я — я гнию здесь, в сырости и мраке, наедине с собственной совестью, которая оказалась куда более строгим судьёй, нежели военный трибунал.

Сегодня караульный офицер, молодой поручик с добрыми глазами, принёс мне свечу и чернила. «Пишите, сударь, — сказал он, — пишите. Говорят, это облегчает душу». Он не знает, что душу мою ничто уже не облегчит.

Начну же я с того дня, когда впервые увидел Марью Ивановну. Белогорская крепость показалась мне тогда краем света, местом ссылки для неудачников и отщепенцев. Капитан Миронов с его простодушием, Василиса Егоровна с её вечными хлопотами — всё это казалось мне провинциальным, смешным, недостойным офицера гвардии.

Но Марья Ивановна... Она была как полевой цветок среди степной травы — скромная, тихая, но такой красоты, которая не бросается в глаза, а постепенно завладевает сердцем. Я полюбил её — да, полюбил! — со всей страстью, на какую способна моя измученная душа.

А потом появился Гринёв.

Молодой, румяный, с этим его простодушием, которое я принимал за глупость. Как я ненавидел его! Как презирал за эту лёгкость, с которой он завоёвывал симпатии! Капитан души в нём не чаял, Василиса Егоровна угощала его пирогами, даже Палашка, служанка, смотрела на него влюблёнными глазами.

А Марья Ивановна... Я видел, как менялось её лицо, когда он входил в комнату. Видел этот румянец, эту дрожь ресниц, эту улыбку, которая предназначалась не мне — никогда не мне.

Дуэль была безумием, я знаю это теперь. Но тогда — тогда мне казалось, что я защищаю свою честь. Какая честь! Я защищал свою гордость, свою уязвлённую самовлюблённость. Я хотел убить его — да, хотел! — и когда шпага моя вонзилась в его грудь, я испытал мгновение торжества.

Только мгновение. Потом пришёл ужас.

«Вы подлец, Швабрин!» — сказала мне тогда Марья Ивановна, и эти слова жгут меня до сих пор, жгут сильнее раскалённого железа.

Пугачёвский бунт — вот где открылась вся бездна моего падения. Я помню тот день, когда мятежники ворвались в крепость. Помню капитана Миронова, стоящего перед виселицей с таким достоинством, какого я никогда не видел прежде. Помню Василису Егоровну, кричащую: «Отпусти ты его, окаянный! Что тебе в нём проку?»

А я? Я стоял рядом с Пугачёвым в казацком кафтане, остриженный в кружок, и смотрел, как вешают людей, которые кормили меня за своим столом.

«Целуй руку, целуй руку!» — шептали вокруг. И я целовал. Целовал руку самозванца, убийцы, разбойника. Целовал, чтобы спасти свою жалкую жизнь.

Гринёв отказался. Стоял перед виселицей, бледный, но твёрдый, и отказался присягать вору. И что же? Пугачёв помиловал его — за какой-то заячий тулуп, за стакан вина на постоялом дворе! Судьба словно смеялась надо мной.

Потом была осада, голод, холод. Марья Ивановна — пленница в моих руках. О, как я мечтал об этом! Как представлял себе, что она наконец поймёт, оценит мою любовь!

«Я вас не люблю и никогда не полюблю», — сказала она мне. — «Лучше смерть, чем быть вашей женой».

И тогда я понял, что ненавижу её. Ненавижу так же сильно, как любил. Ненавижу за то, что она предпочла мне этого мальчишку, этого глупца, этого... этого честного человека.

Да, честного. Вот слово, которое я боялся произнести всю жизнь. Гринёв был честен — а я нет. Гринёв был верен — а я предал. Гринёв любил — а я только желал обладать.

Когда его арестовали по моему доносу, я торжествовал. Наконец-то справедливость! Наконец-то он получит своё! Но справедливость, оказывается, имеет странное обыкновение оборачиваться против тех, кто взывает к ней с нечистым сердцем.

Марья Ивановна поехала к государыне. Простая девушка из степной крепости — к императрице! И государыня её выслушала, и государыня простила Гринёва. А меня — меня приговорили к вечному заточению.

Справедливо? О да, справедливо. Справедливее некуда.

Вчера ночью мне приснился капитан Миронов. Он стоял передо мной в своём старом мундире, с этой верёвкой на шее, и молча смотрел. Не укорял, не проклинал — просто смотрел. И от этого взгляда я проснулся в холодном поту и до утра не мог сомкнуть глаз.

Караульный офицер говорит, что война с Пугачёвым окончена, что самозванца поймали и казнили в Москве. Говорит, что по всей империи служат благодарственные молебны. Говорит, что настали мирные времена.

Для кого-то — да. Для Гринёва и Марьи Ивановны, которые, верно, сидят теперь в симбирской деревне и нянчат детей. Для поручика, который вернётся домой к невесте. Для всех тех, кто сохранил честь в годину испытаний.

Но не для меня. Для меня мира не будет никогда.

Я отложил перо и подошёл к узкому окошку. Сквозь решётку видно кусочек неба — серого, зимнего, оренбургского неба. Где-то там, за степями, за лесами, за реками, живёт женщина, которую я любил. Живёт с человеком, которого я ненавидел.

А я? Я остаюсь здесь, наедине с собой — и это страшнее любой казни.

Перо скрипит по бумаге. Свеча догорает. За стеной кашляет часовой. Ещё один день в каземате подходит к концу.

«Береги честь смолоду» — так, кажется, говорил отец Гринёву, отправляя его на службу. Простые слова. Крестьянская мудрость. Но я понял их слишком поздно.

Честь нельзя вернуть, однажды потеряв. Нельзя склеить разбитое зеркало. Нельзя воскресить мёртвых.

Можно только помнить. Помнить и каяться.

Завтра будет новый день, такой же серый и безнадёжный, как сегодняшний. И послезавтра. И через год. И через десять лет, если Господь даст мне столько прожить.

Но я буду писать. Буду писать эти записки — не для потомства, не для оправдания. Для себя. Чтобы не сойти с ума в этих каменных стенах. Чтобы хоть как-то искупить то, что искупить невозможно.

Алексей Иванович Швабрин, бывший офицер, бывший дворянин, бывший человек — заканчивает свою исповедь. До завтра. Если завтра наступит.

Минуло десять лет со дня нашего венчания с Петром Андреевичем. Мы жили в его симбирском имении, и жизнь наша текла тихо и счастливо. Двое детей бегали по саду — старший Андрюша и маленькая Василиса.

В тот памятный день приехал к нам нежданный гость. Пётр Андреевич был на охоте, дети спали, и я сидела в гостиной за пяльцами, когда доложили о приезжем.

— Некий Зурин, ваше благородие, — сказал лакей. — Сказывает, старый знакомец барина.

Сердце моё дрогнуло. Имя это я слышала от мужа — это был тот самый офицер, который выиграл у него сто рублей в Симбирске.

— Просите, — сказала я.

Вошёл высокий человек в потёртом мундире, с обветренным лицом и седыми висками. Поклонился учтиво.

— Марья Ивановна, простите великодушно, что без приглашения. Проезжал мимо и не мог не заехать к старому товарищу.

— Милости прошу, Иван Иванович, — отвечала я. — Пётр Андреевич будет рад вас видеть.

Мы сели, и я велела подать чаю. Зурин был неловок, как многие военные люди в дамском обществе, но постепенно разговорился. Рассказывал о своих походах, о товарищах, которых уже нет в живых.

— А я ведь, Марья Ивановна, недавно видел одного человека, — вдруг сказал он, понизив голос. — Человека, о котором вы, верно, думали, что его нет на свете.

Я побледнела.

— Кого же?

— Швабрина.

Чашка дрогнула в моей руке.

— Алексея Ивановича? Но ведь он...

— Жив, — кивнул Зурин. — Его помиловали, сослали в Сибирь. А теперь, говорят, вернулся. Видел его в Казани, в трактире. Постарел, конечно, облысел, но взгляд тот же — волчий, недобрый.

Мне сделалось дурно. Швабрин! Человек, который предал присягу, перешёл к самозванцу, держал меня пленницей и морил голодом.

— Не пугайтесь, — поспешно сказал Зурин. — Он теперь не опасен. Сломленный человек, пьёт беспробудно. Но я счёл нужным предупредить Гринёва.

Вечером, когда Пётр Андреевич вернулся, они с Зуриным заперлись в кабинете. Я сидела у окна и смотрела на закат. Странное чувство владело мною — не страх, нет. Скорее — жалость. Жалость к этому несчастному человеку, который имел всё — молодость, ум, образование — и всё потерял из-за слабости духа.

На следующий день Зурин уехал. Пётр Андреевич был задумчив, но о Швабрине не говорил, оберегая мой покой.

Прошла неделя, другая. Настала осень — золотая, тихая. Однажды утром я вышла в сад и увидела у калитки человека. Он стоял неподвижно, глядя на дом. Я подошла ближе — и узнала.

Швабрин.

Он и впрямь переменился страшно. Передо мной стоял старик в поношенном сюртуке, с трясущимися руками и потухшими глазами. Только шрам на щеке — след давнишней дуэли с Гринёвым — был всё тот же.

— Марья Ивановна, — произнёс он хриплым голосом. — Не бойтесь. Я не со злом.

— Чего вам? — спросила я, стараясь говорить твёрдо.

Он помолчал.

— Я приехал... просить прощения. Знаю, что не заслуживаю его. Но не могу умереть, не сказав вам...

— Умереть?

— Да. Доктора говорят — месяц, может два. — Он усмехнулся невесело. — Сибирь добила то, что не добил Пугачёв.

Мне стало его жаль — по-настоящему, без примеси прежнего ужаса.

— Алексей Иванович, — сказала я, — Бог вам судья. Я давно вас простила.

Он вздрогнул.

— Правда?

— Правда. Злоба — тяжёлая ноша. Я не хочу нести её всю жизнь.

Швабрин закрыл лицо руками. Плечи его затряслись.

— Я был подлец, — говорил он сквозь слёзы. — Подлец и трус. Вы были правы, что отвергли меня тогда. Я не стоил вашего мизинца. И Гринёв... этот мальчишка... он оказался в тысячу раз лучше меня. Я ненавидел его за это.

В этот момент из дома вышел Пётр Андреевич. Он увидел Швабрина — и остановился. Лицо его окаменело.

— Ты? — сказал он холодно.

— Я, — ответил Швабрин. — Пришёл проститься, Гринёв. Насовсем.

Они стояли друг против друга — два человека, которых судьба столкнула в юности. Один — седой, но крепкий, с ясным взглядом. Другой — разбитый, опустошённый.

— Что ж, — сказал наконец Пётр Андреевич, и голос его смягчился. — Прощай, Швабрин. Бог тебе судья.

Он протянул руку. Швабрин схватил её обеими руками и прижал к губам.

— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо.

И ушёл — не оглядываясь, сгорбленный, жалкий. Мы смотрели ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом дороги.

— Бедный человек, — сказала я.

— Да, — согласился Пётр Андреевич. — Бедный. Хотя и злой. Но злоба его уже наказана — самой жизнью.

Мы вернулись в дом, и дети выбежали нам навстречу, весёлые, румяные, ничего не знающие о мрачных тенях прошлого. Я обняла их крепко и подумала: вот оно, настоящее счастье. Не в богатстве, не в славе — а в этом тихом дне, в детском смехе, в руке любимого человека.

Швабрина мы больше никогда не видели. Говорили, что он умер той же зимой, в какой-то захолустной деревеньке, и похоронен был на бедном кладбище, без надгробия и без слёз. Я молилась за упокой его души — искренне, от сердца. Ибо кто из нас без греха?

А записки эти я пишу для детей и внуков, чтобы знали они: милосердие сильнее мести, прощение — сильнее злобы. Этому научила меня жизнь, этому научил меня Пётр Андреевич, этому учит нас Господь.