Лента контента

В каземате Оренбургской крепости, куда заточили меня по высочайшему повелению, дни тянутся однообразной чередой. Перо и бумага — единственные мои товарищи в этом каменном мешке, да ещё воспоминания, которые терзают душу пуще всякой пытки.

Гринёв торжествует. Государыня его помиловала, Марья Ивановна стала его женой, а я — я гнию здесь, в сырости и мраке, наедине с собственной совестью, которая оказалась куда более строгим судьёй, нежели военный трибунал.

Сегодня караульный офицер, молодой поручик с добрыми глазами, принёс мне свечу и чернила. «Пишите, сударь, — сказал он, — пишите. Говорят, это облегчает душу». Он не знает, что душу мою ничто уже не облегчит.

Начну же я с того дня, когда впервые увидел Марью Ивановну. Белогорская крепость показалась мне тогда краем света, местом ссылки для неудачников и отщепенцев. Капитан Миронов с его простодушием, Василиса Егоровна с её вечными хлопотами — всё это казалось мне провинциальным, смешным, недостойным офицера гвардии.

Но Марья Ивановна... Она была как полевой цветок среди степной травы — скромная, тихая, но такой красоты, которая не бросается в глаза, а постепенно завладевает сердцем. Я полюбил её — да, полюбил! — со всей страстью, на какую способна моя измученная душа.

А потом появился Гринёв.

Молодой, румяный, с этим его простодушием, которое я принимал за глупость. Как я ненавидел его! Как презирал за эту лёгкость, с которой он завоёвывал симпатии! Капитан души в нём не чаял, Василиса Егоровна угощала его пирогами, даже Палашка, служанка, смотрела на него влюблёнными глазами.

А Марья Ивановна... Я видел, как менялось её лицо, когда он входил в комнату. Видел этот румянец, эту дрожь ресниц, эту улыбку, которая предназначалась не мне — никогда не мне.

Дуэль была безумием, я знаю это теперь. Но тогда — тогда мне казалось, что я защищаю свою честь. Какая честь! Я защищал свою гордость, свою уязвлённую самовлюблённость. Я хотел убить его — да, хотел! — и когда шпага моя вонзилась в его грудь, я испытал мгновение торжества.

Только мгновение. Потом пришёл ужас.

«Вы подлец, Швабрин!» — сказала мне тогда Марья Ивановна, и эти слова жгут меня до сих пор, жгут сильнее раскалённого железа.

Пугачёвский бунт — вот где открылась вся бездна моего падения. Я помню тот день, когда мятежники ворвались в крепость. Помню капитана Миронова, стоящего перед виселицей с таким достоинством, какого я никогда не видел прежде. Помню Василису Егоровну, кричащую: «Отпусти ты его, окаянный! Что тебе в нём проку?»

А я? Я стоял рядом с Пугачёвым в казацком кафтане, остриженный в кружок, и смотрел, как вешают людей, которые кормили меня за своим столом.

«Целуй руку, целуй руку!» — шептали вокруг. И я целовал. Целовал руку самозванца, убийцы, разбойника. Целовал, чтобы спасти свою жалкую жизнь.

Гринёв отказался. Стоял перед виселицей, бледный, но твёрдый, и отказался присягать вору. И что же? Пугачёв помиловал его — за какой-то заячий тулуп, за стакан вина на постоялом дворе! Судьба словно смеялась надо мной.

Потом была осада, голод, холод. Марья Ивановна — пленница в моих руках. О, как я мечтал об этом! Как представлял себе, что она наконец поймёт, оценит мою любовь!

«Я вас не люблю и никогда не полюблю», — сказала она мне. — «Лучше смерть, чем быть вашей женой».

И тогда я понял, что ненавижу её. Ненавижу так же сильно, как любил. Ненавижу за то, что она предпочла мне этого мальчишку, этого глупца, этого... этого честного человека.

Да, честного. Вот слово, которое я боялся произнести всю жизнь. Гринёв был честен — а я нет. Гринёв был верен — а я предал. Гринёв любил — а я только желал обладать.

Когда его арестовали по моему доносу, я торжествовал. Наконец-то справедливость! Наконец-то он получит своё! Но справедливость, оказывается, имеет странное обыкновение оборачиваться против тех, кто взывает к ней с нечистым сердцем.

Марья Ивановна поехала к государыне. Простая девушка из степной крепости — к императрице! И государыня её выслушала, и государыня простила Гринёва. А меня — меня приговорили к вечному заточению.

Справедливо? О да, справедливо. Справедливее некуда.

Вчера ночью мне приснился капитан Миронов. Он стоял передо мной в своём старом мундире, с этой верёвкой на шее, и молча смотрел. Не укорял, не проклинал — просто смотрел. И от этого взгляда я проснулся в холодном поту и до утра не мог сомкнуть глаз.

Караульный офицер говорит, что война с Пугачёвым окончена, что самозванца поймали и казнили в Москве. Говорит, что по всей империи служат благодарственные молебны. Говорит, что настали мирные времена.

Для кого-то — да. Для Гринёва и Марьи Ивановны, которые, верно, сидят теперь в симбирской деревне и нянчат детей. Для поручика, который вернётся домой к невесте. Для всех тех, кто сохранил честь в годину испытаний.

Но не для меня. Для меня мира не будет никогда.

Я отложил перо и подошёл к узкому окошку. Сквозь решётку видно кусочек неба — серого, зимнего, оренбургского неба. Где-то там, за степями, за лесами, за реками, живёт женщина, которую я любил. Живёт с человеком, которого я ненавидел.

А я? Я остаюсь здесь, наедине с собой — и это страшнее любой казни.

Перо скрипит по бумаге. Свеча догорает. За стеной кашляет часовой. Ещё один день в каземате подходит к концу.

«Береги честь смолоду» — так, кажется, говорил отец Гринёву, отправляя его на службу. Простые слова. Крестьянская мудрость. Но я понял их слишком поздно.

Честь нельзя вернуть, однажды потеряв. Нельзя склеить разбитое зеркало. Нельзя воскресить мёртвых.

Можно только помнить. Помнить и каяться.

Завтра будет новый день, такой же серый и безнадёжный, как сегодняшний. И послезавтра. И через год. И через десять лет, если Господь даст мне столько прожить.

Но я буду писать. Буду писать эти записки — не для потомства, не для оправдания. Для себя. Чтобы не сойти с ума в этих каменных стенах. Чтобы хоть как-то искупить то, что искупить невозможно.

Алексей Иванович Швабрин, бывший офицер, бывший дворянин, бывший человек — заканчивает свою исповедь. До завтра. Если завтра наступит.