Лента контента

Два года минуло с того дня, когда яхта «Дункан» вошла в порт Глазго, доставив на родную землю капитана Гарри Гранта и его спутников. Два года — срок, за который многое переменилось в жизни наших героев, но ничто не переменилось в их характерах, ибо характер, как справедливо заметил однажды Жак Паганель, есть единственная географическая константа человеческой натуры.

Роберт Грант, которому исполнилось теперь шестнадцать лет, носил мичманский мундир и служил на «Дункане» — лорд Гленарван сохранил яхту, хотя леди Элен не раз намекала, что содержание двухсотпятидесятитонного парового судна обходится дороже половины замков Шотландии. Гленарван отвечал, что замков у него и так достаточно, а «Дункан» — один.

В тот вечер — двадцать третьего сентября 186* года — «Дункан» стоял на якоре в бухте Эдинбурга. Роберт сидел на юте и чистил секстант. Работа монотонная, почти медитативная; он любил ее за то, что руки заняты, а голова свободна. И голова его была свободна — до тех пор, пока боцман Том Остин не появился на палубе с выражением лица, которое Роберт видел лишь однажды: три года назад, когда из брюха акулы извлекли бутылку с письмом капитана Гранта.

— Мистер Грант, — сказал Остин, и голос его звучал странно — будто боцман одновременно хотел сообщить новость и не хотел верить в нее сам. — Тут... вам лучше посмотреть.

Роберт спустился в каюту.

На столе лежал предмет, который в морском деле называют «бутылочной почтой», хотя на сей раз это была не бутылка, а медный цилиндр — покрытый зеленью, изъеденный солью, очевидно проведший в воде не один год. Рядом — развернутый лист: бумага хрупкая, как осенний лист, буквы выцветшие, но читаемые.

Роберт наклонился. И прочел.

«...потерпели крушение... северная широта тридцать семь градусов... берег... помощь...»

Тридцать седьмая параллель.

— Остин, — сказал Роберт, и сам удивился тому, как спокойно прозвучал его голос. — Где нашли цилиндр?

— Рыбаки. Сегодня утром, в сетях, милях в двадцати от берега. Принесли в порт, а портовый смотритель — он знает, что «Дункан» стоит на рейде... ну, словом, доставил нам.

— Когда лорд Гленарван будет в Эдинбурге?

— Послезавтра, сэр. Едет из Малкольм-Касла.

— Телеграфируйте ему сегодня. Нет — сейчас. И добавьте: «Тридцать седьмая параллель. Снова.»

Остин вышел. Роберт остался один с запиской, медным цилиндром и секстантом, который так и не дочистил. Он стоял и смотрел на карту, приколотую над столом, — карту мира, на которой тридцать седьмая параллель была обведена красным карандашом. Три года назад по этой линии они искали его отца. Нашли — после невероятных приключений, пересекших три океана и два континента.

А теперь — кого?

Через два дня лорд Гленарван стоял в той же каюте, рассматривая записку через увеличительное стекло. Рядом — Жак Паганель, прибывший из Парижа первым поездом (вернее, вторым — на первый он опоздал, перепутав вокзалы, что для Паганеля было столь же естественно, как дышать).

— Бумага европейская, — сказал Паганель, поправляя очки, которые немедленно съехали обратно на кончик носа. — Тип чернил — железогалловые, стандартные для морского ведомства. Цилиндр — медный, без клейма. Возраст... хм. Три года. Может быть, четыре. Коррозия указывает на теплые воды — Средиземное море или... — он запнулся.

— Или? — спросил Гленарван.

— Тихий океан. Теплые течения.

Пауза. За бортом «Дункана» крикнула чайка — резко, будто восклицательный знак.

— Но тридцать седьмая параллель северной широты, — медленно произнес Гленарван, — это не то же самое, что тридцать седьмая южной. Южная — Патагония, Австралия, Новая Зеландия. Мы там были. А северная...

— Северная! — подхватил Паганель, и глаза его загорелись тем особенным огнем, который его жена, мадам Паганель, научилась распознавать как верный признак предстоящего безумного путешествия. — Северная тридцать седьмая параллель пересекает Португалию, Испанию, Сицилию, Грецию, Турцию, далее — Персию, Афганистан... Затем Китай, Корею, Японию... и наконец, через Тихий океан — Калифорнию!

— Половина земного шара, — заметил майор Мак-Наббс, который сидел в углу и молчал, как обычно, до тех пор, пока не появлялся повод сказать что-нибудь существенное.

— Именно! — воскликнул Паганель. — И какая половина! Древние цивилизации, горные хребты высотой до двадцати тысяч футов, три океана...

— Жак, — прервал его Гленарван. — Вопрос не в том, что пересекает параллель. Вопрос в том — кто написал эту записку и жив ли он еще.

Паганель снял очки, протер их полой сюртука — безуспешно, ибо протирал их одним и тем же давно утратившим чистоту платком — и водрузил обратно.

— Вы правы, мой дорогой лорд. Абсолютно правы. Но позвольте заметить: три года назад мы тоже не знали ответов на эти вопросы. И тем не менее — отправились.

Гленарван посмотрел на Роберта. Юноша стоял прямо, в мичманском мундире, и выражение его лица... Гленарван узнал это выражение. Точно так же смотрела Мэри Грант — его старшая сестра — когда три года назад умоляла лорда отправиться на поиски отца. Упрямство. Надежда. И готовность идти хоть на край света.

— «Дункан» в порядке? — спросил Гленарван у Остина.

— Как часы, милорд.

— Угля хватит до Лиссабона?

— С запасом.

Гленарван повернулся к Паганелю.

— Жак. Ваша жена вас убьет.

— Несомненно, — просиял Паганель. — Но это будет потом. А сейчас — тридцать седьмая параллель, мой друг. Снова.

Мак-Наббс встал, одернул мундир и не сказал ничего. Но тот, кто знал майора, прочел бы на его неподвижном лице нечто похожее на удовольствие. Мак-Наббс был из тех людей, что не ищут приключений, но и не бегут от них — а это, пожалуй, храбрость более основательная, чем та, что бросается навстречу опасности.

Через неделю «Дункан» вышел из бухты Эдинбурга, взяв курс на юг. Машина работала исправно, давая десять узлов. Попутный зюйд-вест гнал рваные облака над Северным морем, и Роберт, стоя на баке, смотрел, как берег Шотландии тает в утреннем тумане. Три года назад он смотрел точно так же. Тогда ему было тринадцать. Тогда он искал отца.

Теперь — неизвестного.

Но тридцать седьмая параллель — штука упрямая. Она опоясывает земной шар с равнодушием экватора и точностью циркуля, и если кто-то послал по ней зов о помощи, значит, «Дункан» ответит. Так было. Так будет.

Впереди лежали Бискайский залив, Гибралтар и загадка, которая ждала своего разрешения где-то на тридцать седьмом градусе северной широты. И ни один из них — ни Гленарван, ни Паганель, ни Мак-Наббс, ни юный Роберт Грант — не пожалел об этом ни на секунду.

1868 год. Роберт Грант — лейтенант. Ему двадцать два. На «Макуори», трёхмачтовом барке под шотландским флагом, он идёт вдоль сорок второй параллели — той самой, которая когда-то определила маршрут «Дункана». Десять лет назад он был мальчишкой, бежавшим за отцом по карте, и мир казался ему задачей из учебника — с правильным ответом на последней странице. Теперь мир казался ему чем-то другим. Чем именно, Роберт пока формулировал.

Апрельский шторм застал «Макуори» у островов Амстердам — двух скалистых нашлёпок посреди Индийского океана, которые на большинстве карт обозначались точкой, а на некоторых не обозначались вовсе. Капитан Фрэнсис Хоуп, валлиец пятидесяти семи лет, с лицом, похожим на просоленный кулак, приказал лечь в дрейф.

Ждать.

Ждали двое суток. Ветер не утихал. Барометр показывал двадцать девять дюймов и падал. Судовой врач, доктор Марч, страдал морской болезнью — обстоятельство, которое сильно подрывало доверие к нему со стороны экипажа.

На третье утро — Роберт запомнил это точно, потому что записал в вахтенном журнале, — боцман Пиготт выловил из воды бутылку.

Бутылку.

Роберт стоял на шканцах и смотрел, как Пиготт вертит её в руках. Тёмно-зелёное стекло, горлышко, запечатанное варом. Внутри — что-то белое. Свёрнутое. Желтоватое от времени или от морской воды — поди разбери.

— Мистер Грант, — сказал Пиготт и протянул находку с выражением, которое у боцмана заменяло улыбку (то есть слегка менее суровым, чем обычно), — вам, наверное, будет интересно.

Пиготт знал историю. Весь экипаж знал. Роберт Грант, сын того самого капитана Гранта, которого нашли по бутылочной почте десять лет назад. Об этом писали в «Таймс», об этом рассказывал Паганель на лекциях в Парижском географическом обществе, жестикулируя и сбивая указкой глобус со стола. Это была его фирменная манера — и глобус падал каждый раз.

Роберт Грант и бутылка в океане. Рифма. Слишком аккуратная, чтобы быть случайностью; слишком невероятная, чтобы быть чем-то иным.

Он разбил горлышко. Аккуратно, обухом ножа. Осколки полетели на мокрую палубу, где их тут же смыло волной. Вынул бумагу. Развернул.

Текст был написан по-французски. Почерк — мелкий, аккуратный, с характерным нажимом, который выдавал руку, привыкшую к корабельному перу: такие перья затачивают коротко, чтобы не ломались при качке. Некоторые слова размыло солёной водой, но большая часть читалась.

«...потерпели крушение... юго-восточный берег... 37°24' южной широты... не остров, но полуостров... девять человек... провизии на шесть месяцев... умоляем...»

Роберт прочитал дважды. Потом — в третий раз, медленно, водя пальцем по строчкам, как делал в детстве, когда вместе с Мэри и лордом Гленарваном разбирал то первое послание отца.

Тридцать седьмая параллель. Не сорок вторая — тридцать седьмая. Южная. Юго-восточный берег. Полуостров.

Он развернул карту на штурманском столе. Карта была новой — издание Адмиралтейства 1866 года. Пальцы нашли линию — 37°24' южной широты. Она пересекала Тасманию, южный берег Австралии, потом — пустоту Индийского океана, юг Африки, Атлантику, Патагонию.

Патагонию.

Роберт замер. На секунду — не дольше — ему показалось, что он снова стоит на палубе «Дункана», рядом с Гленарваном, и Паганель тычет пальцем в карту, и Мэри смотрит с тревогой, и весь мир — впереди.

Но ему было двадцать два, и мир уже не казался задачей с ответом на последней странице.

— Капитан Хоуп, — сказал Роберт, поднимаясь на мостик. Ветер рвал полы его бушлата, и «Макуори» качало с борта на борт — мелко, упрямо, как качает в скверном сне.

Хоуп обернулся. Лицо-кулак ничего не выражало.

— Сэр, я обнаружил кое-что, — сказал Роберт и протянул ему записку.

Хоуп читал долго. Потом поднял глаза.

— Вы понимаете, мистер Грант, что эта записка может оказаться старой. Пятилетней давности. Десятилетней. Бутылки носит течениями годами.

— Понимаю, сэр.

— И что курс на тридцать седьмую параллель означает отклонение от маршрута на четыреста морских миль. Минимум.

— Понимаю, сэр.

— И что у нас контракт с Сиднейской торговой компанией, и каждый день задержки — это неустойка в двенадцать фунтов.

— Понимаю, сэр.

Хоуп помолчал. Ветер свистел в вантах. Где-то на баке ругался кок — не на кого-то конкретного, а на саму идею существования в южной части Индийского океана в апреле.

— Ваш отец, — сказал наконец Хоуп, — его тоже нашли по бутылке?

— Да, сэр.

Хоуп сложил записку. Сунул в карман бушлата. Посмотрел на компас.

— Рулевой, — сказал он, — курс зюйд-зюйд-вест. Мистер Грант, известите экипаж. И передайте коку, чтобы прекратил орать — он пугает альбатросов.

«Макуори» развернулся. Тяжело, медленно, как разворачивается старый пёс, который учуял что-то на ветру. Нос барка прошёл через вест, потом через зюйд-вест и лёг на новый курс.

К тридцать седьмой параллели.

Роберт стоял на корме и смотрел, как за кормой остаётся пенный след — ровный, белый, уходящий к горизонту и тающий. Он думал о том, что десять лет назад бутылка привела лорда Гленарвана к его отцу. Что Паганель назвал бы это «чудесным совпадением» и прочитал бы лекцию о морских течениях. Что Мэри написала бы ему: «Будь осторожен, Роберт. Будь осторожен и возвращайся.»

Бутылка. Опять бутылка. Семья Грантов, видимо, была обречена на стеклянную почту.

Он достал записную книжку и написал:

«12 апреля 1868 года. 38°11' ю. ш., 77°35' в. д. Обнаружено послание в бутылке. Курс изменён. Начинается.»

И подчеркнул последнее слово дважды.

Альбатрос прошёл над мачтой — низко, почти задев верхнюю рею. Крылья его были неподвижны; он не махал ими — просто висел в воздухе и смотрел вниз на корабль, на человека, на пенный след, уходящий к горизонту.

Потом развернулся — без усилия, без взмаха — и полетел на юг. Туда, куда шёл «Макуори». Туда, где ждали девять человек. Или уже не ждали.