Второе послание: ненайденная глава «Детей капитана Гранта»

1868 год. Роберт Грант — лейтенант. Ему двадцать два. На «Макуори», трёхмачтовом барке под шотландским флагом, он идёт вдоль сорок второй параллели — той самой, которая когда-то определила маршрут «Дункана». Десять лет назад он был мальчишкой, бежавшим за отцом по карте, и мир казался ему задачей из учебника — с правильным ответом на последней странице. Теперь мир казался ему чем-то другим. Чем именно, Роберт пока формулировал.

Апрельский шторм застал «Макуори» у островов Амстердам — двух скалистых нашлёпок посреди Индийского океана, которые на большинстве карт обозначались точкой, а на некоторых не обозначались вовсе. Капитан Фрэнсис Хоуп, валлиец пятидесяти семи лет, с лицом, похожим на просоленный кулак, приказал лечь в дрейф.

Ждать.

Ждали двое суток. Ветер не утихал. Барометр показывал двадцать девять дюймов и падал. Судовой врач, доктор Марч, страдал морской болезнью — обстоятельство, которое сильно подрывало доверие к нему со стороны экипажа.

На третье утро — Роберт запомнил это точно, потому что записал в вахтенном журнале, — боцман Пиготт выловил из воды бутылку.

Бутылку.

Роберт стоял на шканцах и смотрел, как Пиготт вертит её в руках. Тёмно-зелёное стекло, горлышко, запечатанное варом. Внутри — что-то белое. Свёрнутое. Желтоватое от времени или от морской воды — поди разбери.

— Мистер Грант, — сказал Пиготт и протянул находку с выражением, которое у боцмана заменяло улыбку (то есть слегка менее суровым, чем обычно), — вам, наверное, будет интересно.

Пиготт знал историю. Весь экипаж знал. Роберт Грант, сын того самого капитана Гранта, которого нашли по бутылочной почте десять лет назад. Об этом писали в «Таймс», об этом рассказывал Паганель на лекциях в Парижском географическом обществе, жестикулируя и сбивая указкой глобус со стола. Это была его фирменная манера — и глобус падал каждый раз.

Роберт Грант и бутылка в океане. Рифма. Слишком аккуратная, чтобы быть случайностью; слишком невероятная, чтобы быть чем-то иным.

Он разбил горлышко. Аккуратно, обухом ножа. Осколки полетели на мокрую палубу, где их тут же смыло волной. Вынул бумагу. Развернул.

Текст был написан по-французски. Почерк — мелкий, аккуратный, с характерным нажимом, который выдавал руку, привыкшую к корабельному перу: такие перья затачивают коротко, чтобы не ломались при качке. Некоторые слова размыло солёной водой, но большая часть читалась.

«...потерпели крушение... юго-восточный берег... 37°24' южной широты... не остров, но полуостров... девять человек... провизии на шесть месяцев... умоляем...»

Роберт прочитал дважды. Потом — в третий раз, медленно, водя пальцем по строчкам, как делал в детстве, когда вместе с Мэри и лордом Гленарваном разбирал то первое послание отца.

Тридцать седьмая параллель. Не сорок вторая — тридцать седьмая. Южная. Юго-восточный берег. Полуостров.

Он развернул карту на штурманском столе. Карта была новой — издание Адмиралтейства 1866 года. Пальцы нашли линию — 37°24' южной широты. Она пересекала Тасманию, южный берег Австралии, потом — пустоту Индийского океана, юг Африки, Атлантику, Патагонию.

Патагонию.

Роберт замер. На секунду — не дольше — ему показалось, что он снова стоит на палубе «Дункана», рядом с Гленарваном, и Паганель тычет пальцем в карту, и Мэри смотрит с тревогой, и весь мир — впереди.

Но ему было двадцать два, и мир уже не казался задачей с ответом на последней странице.

— Капитан Хоуп, — сказал Роберт, поднимаясь на мостик. Ветер рвал полы его бушлата, и «Макуори» качало с борта на борт — мелко, упрямо, как качает в скверном сне.

Хоуп обернулся. Лицо-кулак ничего не выражало.

— Сэр, я обнаружил кое-что, — сказал Роберт и протянул ему записку.

Хоуп читал долго. Потом поднял глаза.

— Вы понимаете, мистер Грант, что эта записка может оказаться старой. Пятилетней давности. Десятилетней. Бутылки носит течениями годами.

— Понимаю, сэр.

— И что курс на тридцать седьмую параллель означает отклонение от маршрута на четыреста морских миль. Минимум.

— Понимаю, сэр.

— И что у нас контракт с Сиднейской торговой компанией, и каждый день задержки — это неустойка в двенадцать фунтов.

— Понимаю, сэр.

Хоуп помолчал. Ветер свистел в вантах. Где-то на баке ругался кок — не на кого-то конкретного, а на саму идею существования в южной части Индийского океана в апреле.

— Ваш отец, — сказал наконец Хоуп, — его тоже нашли по бутылке?

— Да, сэр.

Хоуп сложил записку. Сунул в карман бушлата. Посмотрел на компас.

— Рулевой, — сказал он, — курс зюйд-зюйд-вест. Мистер Грант, известите экипаж. И передайте коку, чтобы прекратил орать — он пугает альбатросов.

«Макуори» развернулся. Тяжело, медленно, как разворачивается старый пёс, который учуял что-то на ветру. Нос барка прошёл через вест, потом через зюйд-вест и лёг на новый курс.

К тридцать седьмой параллели.

Роберт стоял на корме и смотрел, как за кормой остаётся пенный след — ровный, белый, уходящий к горизонту и тающий. Он думал о том, что десять лет назад бутылка привела лорда Гленарвана к его отцу. Что Паганель назвал бы это «чудесным совпадением» и прочитал бы лекцию о морских течениях. Что Мэри написала бы ему: «Будь осторожен, Роберт. Будь осторожен и возвращайся.»

Бутылка. Опять бутылка. Семья Грантов, видимо, была обречена на стеклянную почту.

Он достал записную книжку и написал:

«12 апреля 1868 года. 38°11' ю. ш., 77°35' в. д. Обнаружено послание в бутылке. Курс изменён. Начинается.»

И подчеркнул последнее слово дважды.

Альбатрос прошёл над мачтой — низко, почти задев верхнюю рею. Крылья его были неподвижны; он не махал ими — просто висел в воздухе и смотрел вниз на корабль, на человека, на пенный след, уходящий к горизонту.

Потом развернулся — без усилия, без взмаха — и полетел на юг. Туда, куда шёл «Макуори». Туда, где ждали девять человек. Или уже не ждали.