Лента контента

Глава первая

Венеция, 1879 год.

Елена Николаевна Стахова — или, как её знали здесь, синьора Инсарова — стояла у окна своего скромного жилища и смотрела на канал. Ей было уже за пятьдесят, волосы её поседели, лицо покрылось морщинами, но глаза оставались всё теми же — глубокими, серьёзными, устремлёнными куда-то вдаль.

Двадцать лет. Двадцать лет прошло с тех пор, как Дмитрий умер у неё на руках в этом самом городе, не доехав до своей Болгарии, не успев принять участие в борьбе, которой посвятил жизнь. Двадцать лет она жила одна, вдали от родины, воспитывая сына и храня память о человеке, которого любила больше жизни.

— Мама!

Она обернулась. В комнату вошёл молодой человек лет двадцати — высокий, черноволосый, с отцовскими тёмными глазами и материнским упрямым подбородком.

— Дмитрий, — сказала она (сына она назвала в честь мужа), — что случилось?

— Письмо из России. От твоей сестры Зои.

Елена побледнела. Она не получала вестей от семьи много лет. После её бегства с Инсаровым родители прокляли её, сестра перестала писать, и только изредка, через третьих лиц, она узнавала что-то о своих близких.

Она взяла письмо дрожащими руками.

«Милая Лена, — писала Зоя, — прости, что столько лет молчала. Папенька умер три года назад, маменька — в прошлом году. Перед смертью она просила передать тебе, что прощает тебя и хочет, чтобы ты вернулась. Приезжай, Лена. Здесь твой дом, здесь твоя родина. Здесь ждут тебя».»

Глава вторая

Москва, осень 1879 года.

Елена не узнала город своей юности. Москва выросла, раздалась вширь, застроилась новыми домами. На улицах стучали конки, горели газовые фонари, спешили куда-то люди в непривычных нарядах.

Зоя встретила её на вокзале. Сёстры обнялись и долго стояли так, не в силах разжать объятий.

— Ты совсем не изменилась, — сказала Зоя, хотя это была неправда.

— Ты тоже, — ответила Елена, хотя и это была неправда.

Дмитрий-младший стоял рядом, с любопытством разглядывая незнакомый город.

— Так вот она какая, Россия, — сказал он по-итальянски.

— Говори по-русски, — мягко поправила его Елена. — Ты ведь умеешь.

— Умею, — ответил он на чистом русском языке, только с едва заметным акцентом. — Просто странно. Мама столько рассказывала об этой стране, а я вижу её впервые.

Глава третья

Дни в Москве потекли странно. Елена посещала могилы родителей, встречалась с немногими оставшимися в живых знакомыми, бродила по улицам, узнавая и не узнавая места своей юности.

Однажды она решилась поехать за город, в те места, где когда-то стояла дача Стаховых, где она впервые увидела Инсарова.

Дачи больше не было — на её месте стоял чужой дом. Но пруд остался, и берёзовая роща, и та самая скамейка, на которой они сидели вдвоём в тот вечер, когда решилась её судьба.

Она села на скамейку и закрыла глаза. И вдруг ей показалось, что она снова молода, что рядом сидит он — живой, горячий, полный планов и надежд. «Елена, — говорит он своим низким голосом, — поедем со мной. Я не могу обещать тебе счастья, но могу обещать, что ты будешь нужна, что жизнь твоя будет иметь смысл».

И она ответила «да». И никогда, ни разу за все эти двадцать лет, не пожалела о своём ответе.

— Мама?

Она открыла глаза. Рядом стоял сын.

— Ты плачешь, — сказал он.

— Это от радости, — ответила она. — Я вспоминаю твоего отца.

Глава четвёртая

Дмитрий-младший переживал свой собственный кризис. Выросший в Италии, говоривший на трёх языках, он не чувствовал себя до конца ни итальянцем, ни русским, ни болгарином — хотя к Болгарии, освобождённой теперь от турецкого ига, он испытывал особое чувство, унаследованное от отца.

— Мама, — сказал он однажды, — я хочу поехать в Болгарию. Хочу увидеть страну, за которую отец отдал жизнь.

Елена долго молчала.

— Поезжай, — сказала она наконец. — Это твоё право. Но помни: твой отец боролся не за землю, не за границы. Он боролся за свободу. А свобода нужна везде — и в Болгарии, и в России, и в Италии.

— Я знаю, мама. Но мне нужно увидеть своими глазами. Нужно понять, кто я такой.

Он уехал через месяц. Елена осталась в Москве с сестрой. Она знала, что сын вернётся — не потому, что Россия или Италия его родина, а потому, что его родина — там, где она, его мать.

Эпилог

Елена Николаевна прожила ещё десять лет. Она умерла в Москве, в 1889 году, окружённая семьёй сына — он женился на русской девушке, и у них родилось трое детей.

На её могиле, по её просьбе, написали только два слова: «Елена Инсарова». Ни дат, ни эпитафий — только имя, которое она носила с гордостью всю свою жизнь.

Дмитрий-младший выполнил свою мечту — он побывал в Болгарии, нашёл могилу отца в Венеции (Елена так и не смогла перевезти его прах на родину), написал книгу о его жизни и борьбе. Книга эта, изданная в 1895 году, стала важным документом эпохи болгарского освобождения.

Но самое главное, что он унаследовал от родителей, — это вера в то, что жизнь должна иметь смысл. Что нельзя жить только для себя. Что каждый человек может сделать мир хоть немного лучше.

И когда его собственные дети спрашивали его о бабушке и дедушке, он рассказывал им эту историю — историю любви, которая оказалась сильнее смерти, сильнее границ, сильнее времени.

12 ноября. — Бросили якорь у юго-восточной оконечности острова на рассвете. Я узнал его сразу — и не узнал. Как встречаешь человека, которого не видел двадцать лет: черты те же, а лицо — другое. Гора на северо-востоке, та самая, с которой я впервые оглядел свои владения, стояла на месте — куда бы ей деться, — но заросла чем-то густым и тёмным; издали казалось, что на неё накинули шкуру.

Капитан Мередит — мой племянник по линии сестры, двадцати шести лет, человек толковый, хотя и чрезмерно болтливый — предложил спустить шлюпку. Я сказал: подождём. Он удивился. Я и сам удивился.

Двадцать восемь лет, два месяца и девятнадцать дней я провёл на этом острове. Я знал каждый камень, каждое дерево, каждую бухту. Я разговаривал с попугаями за неимением иного собеседника. Я благодарил Провидение за каждый рассвет и боялся каждого заката. А теперь — стоял на палубе в добротном английском сюртуке и не мог заставить себя сесть в шлюпку.

Страх? Нет. Не страх. Что-то иное — и назвать это я затрудняюсь даже сейчас, записывая по прошествии нескольких часов. Оторопь, может быть. Или стыд. Стыд человека, который бросил единственное место, где был по-настоящему самим собой.

Впрочем, к полудню я спустился. Со мной — Мередит, два матроса и Пятница-младший. Сын моего Пятницы; отец его умер в Лиссабоне от лихорадки тремя годами ранее, и я взял юношу к себе. Он напоминал отца — та же быстрая улыбка, та же привычка поворачивать голову набок, прислушиваясь, будто мир говорил ему что-то, чего остальные не слышали. Мы взяли два мушкета, пороху, провизии на два дня.

Берег.

Песок был тот же. Именно тот, который я помнил — крупный, желтоватый, с вкраплениями чего-то тёмного, что я так и не определил за все свои годы. Я ступил на него — и ноги мои, привыкшие к лондонским мостовым и корабельным палубам, вспомнили. Ступни вспомнили раньше головы; они знали этот песок.

Пятница-младший спрыгнул из шлюпки и замер. Он смотрел на лес — так, будто лес смотрел на него.

— Это место отца, — сказал он. Не вопрос. Констатация.

Да. Это место его отца. И моё место. И ничьё.

Поселение располагалось в четверти мили от берега, на том самом месте, где когда-то стояла моя первая палатка, натянутая на колья, жалкая, протекающая. Теперь там стояли дома. Четыре. Нет — пять; пятый я заметил не сразу, он прятался за тем, что когда-то было моей оградой, а стало... живой изгородью, что ли. Заросло всё.

Из ближайшего дома вышел человек. Бородатый, загорелый до черноты, в чём-то, что когда-то, видимо, было рубашкой. Он смотрел на нас — и я понял, что он не узнаёт меня.

— Кто вы? — спросил бородатый. По-испански. Голос сиплый — не от болезни; от привычки молчать.

— Робинзон Крузо, — ответил я. — Англичанин. Я жил здесь прежде.

Он моргнул. Дважды.

— El gobernador, — сказал он.

Губернатор. Они звали меня губернатором. Я вспомнил — и что-то перевернулось у меня в животе; не дурнота, не радость; что-то промежуточное, для чего нет названия в языке.

Потом вышли другие. Много — я насчитал двадцать девять человек, включая трёх женщин и пятерых детей. Детей! На моём острове родились дети. Маленькие босоногие создания, смуглые и быстрые; они цеплялись за юбки матерей и таращились на нас, как на пришельцев из другого мира. Впрочем — мы и были пришельцами. Я, возвращавшийся домой, был пришельцем в собственном доме.

Дом мой — тот, настоящий, с пещерой — стоял. Но использовался как хранилище; внутри лежали мешки с зерном — кукурузным, не рисовым, — связки сушёной рыбы, кое-какие инструменты. Мой стол — тот самый, который я сколотил из обломков корабля — стоял в углу, заваленный сетями. Я провёл рукой по его поверхности. Провёл пальцем по зарубкам, которыми считал дни. Шестьсот, семьсот... Я давно сбился; зарубки покрывали всю столешницу и часть ножки.

— Мы сохранили, — сказал бородатый (его звали Эстебан). — Знали, что губернатор вернётся.

Я не знал, что сказать. Провидение устроило так, что я онемел — буквально; стоял посреди пещеры, которая была моим домом дольше, чем Англия, и не мог вытолкнуть из себя ни слова. Мередит за моей спиной тактично кашлянул. Мальчишка; он не понимал.

К вечеру мне показали остров. Козы — мои козы, потомки моих коз — расплодились неимоверно; их было не менее пятидесяти. Поля — ячмень и кукуруза — занимали всю долину, ту самую, которую я когда-то назвал «моей загородной резиденцией». Глупое название; один на острове — и загородная резиденция.

Попугай.

Один из попугаев — старый, облезлый, с кривым клювом — сидел на жёрдочке у входа в один из домов и говорил. По-английски. «Бедный Робинзон, — говорил он. — Бедный Робинзон Крузо».

Я остановился. Это не мог быть Попка — мой Попка; прошло слишком много лет. Но голос. Интонация. Это скрипучее, жалобное «бе-е-едный Робинзон» — я научил его этому сам, в первые годы, когда одиночество грызло меня, как крыса грызёт канат. Попугаи живут долго. Очень долго. Семьдесят лет, говорят. Может, и дольше — кто проверял?

— Попка? — сказал я.

Попугай повернул голову. Посмотрел на меня одним глазом — круглым, жёлтым, абсолютно безразличным. И сказал:

— Робинзон Крузо. Бедный Робинзон Крузо. Где ты? Где ты был?

Где я был. Хороший вопрос. Я был в Англии. Я женился, похоронил жену, разбогател, обанкротился, снова разбогател; я ел за столами с серебряными приборами и спал в кроватях с балдахинами, и ни одна из этих кроватей не была так хороша, как мой гамак в пещере на безымянном острове у берегов Ориноко.

Я плакал. Стоял перед облезлым попугаем и плакал — в первый раз за много лет. Мередит отвернулся. Пятница-младший — нет; он смотрел, и в его глазах было понимание, которого я не ожидал от двадцатилетнего юноши, никогда не жившего один.

Ночь. Первая ночь на острове после стольких лет. Я лежал на земле — не в гамаке, не на кровати; на земле, на козьей шкуре, как в первые дни. Слушал. Прибой. Ветер. Крик какой-то ночной птицы — незнакомый; раньше её здесь не было. Или я забыл. Может, забыл. Человек забывает больше, чем ему кажется, и помнит не то, что было, а то, что удобно помнить.

Звёзды. Те же. Это утешало — единственное, что не изменилось. Звёзды стояли на своих местах, как стояли, когда я лежал на этом же месте, голодный, больной, перепуганный до полусмерти, двадцатишестилетний дурак, не послушавший отца.

13 ноября. — Проснулся до рассвета. Привычка — островная, не английская. В Лондоне я спал до восьми, как порядочный лентяй; здесь — глаза открылись сами, и тело поднялось, не спрашивая разрешения у головы. Встал. Вышел.

Рассвет на острове.

Боже праведный. Я стоял и смотрел, и красота эта была такой бесстыдной, такой избыточной, что хотелось отвернуться, как от чего-то нескромного. Небо — розовое, оранжевое, потом золотое; море — как расплавленное стекло. Всё это существовало без меня двадцать с лишним лет и будет существовать после меня — вечно, или сколько Провидению будет угодно.

Эстебан подошёл, встал рядом. Молчал. Хороший человек — молчаливый; на острове это ценнейшее качество.

— Вы останетесь? — спросил он наконец.

Решение пришло просто. Без мучений — как приходит рассвет.

Я остаюсь.

Скажу Мередиту, чтобы отплывал. Оставил мне припасов, инструментов, книг — Библию обязательно; моя старая совсем истрепалась, а одну из страниц, кажется, съела коза. Пусть плывёт в Англию. Пусть расскажет, что старый Крузо вернулся на свой остров и не собирается уезжать.

Пятница-младший остаётся со мной. Я не просил — он сам сказал. Молча. Просто утром вынес свои вещи из шлюпки и поставил у входа в мою пещеру. Я кивнул. Он кивнул.

Вечером сидел у костра. Один из мальчишек подсел ко мне и спросил:

— Это правда, что вы жили тут один? Совсем один?

— Правда.

— И не боялись?

Я подумал. Честно подумал — не для красивого ответа, а для настоящего.

— Боялся, — сказал я. — Каждый день.

Мальчишка помолчал. Потом:

— А зачем вернулись?

Вопрос ребёнка. Простой, как камень. И такой же тяжёлый.

Зачем я вернулся. Затем, что Англия — это место, где я жил, а остров — это место, где я был живым. Разница. Я не смог бы объяснить это мальчишке; я едва могу объяснить это себе. Но Провидение знает. Провидение всегда знало — куда мне идти, даже когда я сам этого не понимал. Особенно когда не понимал.

Корабль «Святая Надежда» медленно входил в одесскую гавань. Среди пассажиров, столпившихся на палубе, стоял высокий человек в дорожном плаще, надвинувший шляпу низко на глаза. Десять лет минуло с той ночи, когда Владимир Дубровский скрылся за границу, оставив за собой пепелище Кистенёвки и разбитое сердце Марии Троекуровой.

Теперь он возвращался под чужим именем, с чужими документами, с лицом, которое время изменило до неузнаваемости. Борода скрывала шрам от сабельного удара; морщины легли на лоб раньше срока; глаза утратили молодой огонь — но не остроту взгляда.

Владимир Андреевич Дубровский был теперь Андреем Петровичем Соколовым, отставным штабс-капитаном, возвращающимся из длительного путешествия по Европе.

— Господин Соколов? — окликнул его таможенный чиновник. — Ваши бумаги в порядке. Добро пожаловать в Россию.

— Благодарю, — ответил Дубровский, и сердце его странно дрогнуло при слове «Россия».

Он взял извозчика и поехал в гостиницу. Одесса показалась ему шумной, пыльной и чужой — хотя какой город мог теперь показаться ему родным? Он был изгнанником всюду: и в Европе, где русский дворянин без роду и племени вызывал подозрения, и в России, где его имя значилось в списках разыскиваемых преступников.

В гостинице он заперся в номере и просидел до ночи, глядя в окно на незнакомые улицы. Зачем он вернулся? На этот вопрос у него не было ответа — или, вернее, был, но такой, в котором он не решался признаться даже себе.

Мария.

Мария Кириловна Троекурова, ставшая княгиней Верейской против своей воли. Он помнил её глаза в ту последнюю минуту, когда она сказала: «Поздно, я обвенчана». Помнил и другие её слова: «Я ждала вас до последней минуты».

Она ждала. Он опоздал. Такова была их судьба.

Но жива ли она теперь? Что сталось с нею за эти десять лет? Князь Верейский был стар уже тогда — дожил ли он до сегодняшнего дня? Вопросы эти мучили Дубровского больше, чем страх быть узнанным, больше, чем опасность ареста.

Он решил ехать в губернию, где прошла его юность.

* * *

Имение Покровское, некогда принадлежавшее Троекуровым, встретило Дубровского запустением. Кирила Петрович умер пять лет назад, и наследники — какие-то дальние родственники — не слишком заботились о родовом гнезде. Парк зарос, дорожки покрылись травой, окна большого дома смотрели слепо и пусто.

Дубровский остановился у ограды и долго смотрел на эти руины былого величия. Здесь он бывал ребёнком, здесь играл с маленькой Машей, здесь... Но к чему воспоминания? Прошлое не вернуть, как не вернуть Кистенёвку, сожжённую его же собственными руками.

— Вы что-то ищете, сударь? — раздался голос за его спиной.

Он обернулся. Старик-крестьянин смотрел на него с любопытством.

— Скажи, братец, — спросил Дубровский, — не знаешь ли ты, что сталось с барышней... то есть с дочерью прежнего владельца?

— С Марией Кириловной? Как не знать! Она в уезде живёт, в имении покойного мужа своего, князя Верейского. Овдовела она, сердешная, уж лет семь как. Одна живёт, детей Бог не дал.

Сердце Дубровского забилось сильнее.

— Одна, говоришь? И... замуж более не выходила?

— Куда там! Говорят, всё по первому мужу убивается. Хотя какой он ей был муж — старик да насильник. Все знали, что она за него неволей шла. Да только судьба-злодейка: полюбила она другого, да тот сгинул куда-то. Разбойник он был, слышь, барин-разбойник. Дубровский прозывался.

— Дубровский? — переспросил Владимир, и голос его дрогнул.

— Он самый. Я его мальчишкой помню — добрый был барчук, справедливый. Да только отец его помер от горя, а имение Троекуров отнял неправдой. Вот и взбунтовался молодой барин. Крестьян своих увёл в лес, стал разбойничать. Да потом пропал — одни говорят, убили его, другие — что за границу ушёл.

— А Мария Кириловна... она знала его?

Старик усмехнулся.

— Знала ли! Да она его любила, барышня наша. Все знали. И он её любил. Только не сложилось у них — князь помешал. Так и разошлись, как в море корабли.

Дубровский поблагодарил старика и пошёл прочь. Голова его горела, сердце стучало, как в юности. Она жива. Она одна. Она... помнит его?

Но что он мог ей предложить? Он был беглец, преступник, человек без имени и состояния. Те деньги, что он накопил, были добыты не самым честным путём. Да и годы сделали своё дело: он уже не был тем молодым красавцем-гвардейцем, который когда-то покорил её сердце.

И всё же... и всё же он должен был увидеть её. Хотя бы издали. Хотя бы один раз.

* * *

Имение князя Верейского, доставшееся Марии по наследству, было невелико, но ухожено. Дубровский приехал туда под вечер, когда осеннее солнце золотило верхушки лип, а в воздухе пахло дымом и прелыми листьями.

Он оставил лошадь у придорожного трактира и пошёл пешком, как простой путник. Сердце его билось всё сильнее по мере того, как он приближался к барскому дому.

И тут он увидел её.

Она сидела на скамье в саду, одетая в простое тёмное платье, и читала книгу. Волосы её, когда-то чёрные как смоль, были теперь тронуты сединой; лицо осунулось и побледнело; но глаза — те самые глаза, которые он видел во сне десять лет — не изменились.

Он остановился за деревом, не решаясь подойти. Сколько раз он представлял себе эту встречу! Сколько слов придумывал! И вот теперь — стоял, как мальчишка, и не мог вымолвить ни слова.

Она подняла голову — должно быть, почувствовала чей-то взгляд — и вгляделась в сумрак парка.

— Кто там? — спросила она.

Он вышел из-за дерева.

— Не бойтесь, сударыня. Я... путник, сбившийся с дороги.

Она встала, и книга выпала из её рук.

— Владимир? — прошептала она. — Владимир, это вы?

Он молчал. Он не мог говорить.

— Я узнала вас, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я узнала бы вас среди тысячи людей. Зачем... зачем вы вернулись?

— Не знаю, — ответил он честно. — Я просто не мог больше жить — там, вдали, не зная, что с вами.

Она сделала шаг к нему, потом ещё один. Они стояли теперь совсем близко, и он видел морщинки у её глаз, и седину в её волосах, и ту же самую любовь во взгляде, что и десять лет назад.

— Поздно, — сказала она. — Снова поздно. Я уже не молода, и вы рискуете жизнью, явившись сюда.

— Я знаю, — сказал он. — Но есть вещи важнее жизни.

Она улыбнулась — печально и нежно.

— Вы не изменились, Владимир. Всё тот же безумец.

— Не изменилась и вы, Мария. Всё та же... моя Мария.

Она взяла его за руку и повела в дом. И когда дверь закрылась за ними, прошлое осталось снаружи — вместе с его ошибками, её несчастным браком, и всеми теми годами одиночества, что были теперь позади.