Лента контента

Пятница. Тринадцатое.

Проснулся в пять пятьдесят восемь. Без будильника — просто. В этот день организм какой-то другой становится, как птица перед перелётом. Знает. Готовится, хотя откуда знает — хз. Будит меня с точностью, которую, кстати, не объяснить.

Е́ноты день рождения мне.

Потянулся в кровати — хруст. Позвонки. Два в шее, один где-то — между лопатками? Или в пояснице? Забыл. Тридцать восемь лет. Не старый (это ведь сейчас не старый?), не совсем молодой тоже. Мать бы сказала «в самом соку» — если б ещё была, конечно. Но это не важно, честное слово.

Встал.

Босиком по линолеуму, холодному до боли — март, дом так и не решил, отапливаться ему или медленно сдыхать; в любом случае холодно — до кухни. Кофе. Растворимый, три ложки без сахара. Дрянь. Но дрянь привычная; это уже не совсем гадость, это почти что уют, если подумать.

Окно. За окном — серь. Не просто серо, а именно серь, как будто тряпкой протёрли стекло и забросили эту тряпку на подоконник, оставили там на века. Ни чёрно-белого снега, ни зелени какой-то; только грязь, лужи, небо цвета кастрюли из алюминия. Мне это нравится. В такую погоду люди не смотрят вокруг — торопятся, капюшоны натягивают, в телефоны уткнулись.

Не видят.

Удобно.

Маска. В коробке из-под кроссовок Adidas, сорок третий номер — сами кроссовки я выкинул давно, а коробка осталась, прижилась на полке. Третья полка, между свитеров. Пластик белый, потрёскалась в двух местах; бурые следы маркера, это я когда-то рисовал на ней что-то, не знаю, страшное или просто дурацкое — вышло нелепо в обоих случаях. Неважно. Главное — лежит там.

Купил на рынке, лет десять тому назад, когда рынки ещё были настоящие, шумные, с DVD-дисками и дешёвыми носками в соседних рядах. «Пятница, 13-е» написано. Смотрел все части тогда. Все. Даже ту, где Джейсон в космосе — да, стыдно, но мне понравилось, честно. И ту, где он с Фредди — бред, конечно, красивый бред, но бред.

Джейсон мне нравится. Не самый страшный в природе; есть пострашнее, конечно. Но честный. Не философничает, не рыдает в конце, не покаивается. Маска. Орудие. Вперёд. Готово.

Уважаю прямоту.

Пила. Бензопила — это, если быть честным, не его инструмент. Техасская резня, это всё Кожаное Лицо, другая франшиза совсем. Но у меня есть своя, Husqvarna, 236-я, в гараже стоит. Покупал для дров, честное слово. Потом подумал: зачем ограничивать себя? День рождения — можно немножко больше позволить, верно?

Дома надеваю маску — минуту всего, перед зеркалом. Проверка. Пластик к лицу прижимается; влажновато, тесновато; дыхание возвращается назад, тёплое и почему-то чужое, как дыхание другого. В зеркале не я. Белое пятно с провалами глаз — и я дёргаюсь каждый раз, хотя знаю же, знаю, что это я. Знаю — а тело не верит. Тело говорит: другой. Чужой. И вот в этом зазоре, между знанием и верой, живёт то, что нужно мне. То, ради чего ждать год стоит.

Весь год я тихий. Примерно тихий. Выхожу в восемь, в шесть возвращаюсь. Тамара Петровна с третьего этажа — «Доброе утро, как давление?» Дима справа, программист в наушниках живёт — киваю, всё. Продавщица в Пятёрочке, рыжая, с родинкой — «Пакет нужен?» Нет, свой есть.

Никто не знает. Не приходит в голову никому.

Это... мощно. Знать о себе то, что другим просто недоступно. Носить это внутри — как лезвие в подкладке пальто. Снаружи образцовый, тихий; а внутри совершенно другой. Может, и не человек вообще. Когда я думаю об этом, ночью, по-настоящему думаю, то мне кажется — не человек.

Вечер идёт.

Десять часов. Кофе в чашке кончился; вторая чашка — тоже гадость. Посуду помыл; я всегда мою перед тем, как выходить, не спрашивайте почему — суеверие просто, ритуал, невроз, наверно. Маска на столе. Пила в багажнике, завёрнута в старое одеяло, чтобы не шумела.

Ключи. Куртка. Перчатки — рабочие, прорезиненные, серые. Ботинки зимние, тяжёлые, хотя весна уже давит в двери, но удобные; следы от них как у каждого второго парня в городе.

Выхожу.

Подъезд. Кошки и хлорка. Лампочка на втором этаже опять спалилась — третий раз за месяц, ТСЖ что-то совсем отвалила. Темновато.

Хорошо.

Двор. Машина. Логан, серебристый, 2019. Таких в Москве... не считал, но много. Ещё один слой, ещё одна маска.

Сажусь. Завожу тихо. Направо. К кольцевой. Потом — за город. Потом —

Ну это уже совсем не ваше дело.

...

А может, рассказать? Стойте. Перелом. День рождения — можно поделиться, наверно. Кое-что. Не всё.

Прошлый год. За МКАДом, лесополоса. Берёзы, темнота полная, камер не видно. Завёл пилу — рёв движка в ночи, как первый аккорд, от которого в груди что-то проворачивается. Мурашки. Маску надел.

И пошёл. Просто шёл.

По тропинке, с рычащей пилой. В темноту.

Пара встретилась. Навстречу. С собакой — шпиц, мелкий, трясущийся как от холода. Фонарик на телефоне качнулся, луч в белый пластик попал, и —

Знаете звук? Когда мозг ещё не обработал? Не крик это. Крик потом приходит. Сначала — тихое «ой». Детское почти. Просто выдох. Потом вопль уже.

Побежали. Оба сразу. Шпиц впереди, визжит, лапки коротенькие, уши назад.

А я между берёз, пила ревёт, и смеюсь — широко, до боли в скулах, до слёз — и было мне хорошо. По-настоящему. Как в детстве, когда свечи задуваешь и точно знаешь: сейчас подарок.

Хороший день. Восемь из десяти. Минус два — батарея села рано. Для чего рано — уточнять не буду.

Позапрошлый. Пионерлагерь заброшенный. Классика; почти пошлость. Бетон сырой, окна разбитые, на стене столовой — «Ленин жив», ирония, учитывая всё. Бродил три часа. Один. С пилой. Никого.

Обидно.

Теперь тридцать восемь. Серьёзно. Не круглая, но весомая цифра. Хочется... аудитории? Зрителей? Нет. Участников. Праздник без гостей — это не праздник.

Место нашёл. Какое — не скажу. Рано. Узнаете. Все узнают. Потом, когда найдут —

Что найдут?

Вопрос.

Полночь едва. В машине. Маска на переднем сиденье, смотрит в потолок пустыми глазницами. Ждёт. Я тоже ждал — весь год ждал, можно ещё полчаса подождать.

Радио. Попсня какая-то. Переключаю. Шум. Ещё. Тишина. Оставлю. Она честнее, чем музыка.

Что самое прикольное?

Вы читаете — и думаете: выдумка. Крипипаста. Страшилка для тех, кто глубоко в ночи телефон не выпускает. Буквы. Пиксели. Ничего.

Может быть.

Либо нет.

Пятница. Тринадцатое. Час ночи. Вы ведь тоже не спите, верно? Сидите, экран в лицо светит, по рукам мурашки, но ведь текст просто, текст, ничего реального, правда же —

Конечно.

Ничего.

Спокойной.

...

Логан. Серебристый. Во дворе.

Вашем.

Шучу.

Или нет.

Программист Кирилл возвращался домой после ночной смены. Было начало второго ночи, февральский ветер гнал позёмку по пустому двору. Подъезд встретил его запахом сырости и тусклой лампочкой на первом этаже — остальные давно перегорели.

Лифт в его доме был старый, ещё советский, с деревянной обшивкой кабины и мутным зеркалом на задней стенке. Кирилл нажал кнопку вызова и услышал знакомый гул — где-то наверху зашевелился механизм, заскрипели тросы. Кабина приехала, двери разъехались с натужным лязгом.

Он вошёл. Нажал «7». Двери закрылись.

Лифт поехал.

Между четвёртым и пятым этажами кабина дёрнулась и встала. Свет мигнул — раз, другой — и погас. В наступившей темноте Кирилл машинально потянулся к телефону в кармане куртки. Экран осветил тесное пространство кабины: деревянные стены, исцарапанные надписями, и зеркало позади, в котором отражался он сам — бледный, с тёмными кругами под глазами.

Он нажал кнопку аварийного вызова. Тишина. Нажал ещё раз, удерживая. Ничего — ни гудка, ни щелчка, будто провод был перерезан.

Кирилл набрал 112. Сигнал не проходил — ни одного деления связи. Он поднял телефон выше, повернулся к двери, к стенам — бесполезно. Бетонная шахта глушила всё.

И тогда он услышал дыхание.

Не своё. Чужое. Тихое, размеренное, чуть свистящее на вдохе. Оно шло откуда-то из-за спины — из угла кабины, где не было никого. Кирилл резко обернулся, подняв телефон как фонарь. Пустой угол. Деревянная обшивка. Зеркало.

В зеркале он увидел себя. Только себя. Но дыхание не прекратилось.

Оно стало ближе.

Кирилл прижался спиной к двери лифта. Металл был ледяной даже через куртку. Он водил телефоном по кабине, освещая каждый сантиметр — три квадратных метра пространства, в которых негде спрятаться. Деревянные панели, пол с линолеумом, потолок с мёртвой лампой. Никого.

Но дыхание было здесь. Прямо здесь, в полуметре от его лица.

Телефон мигнул — двадцать три процента заряда. Кирилл опустил яркость экрана и замер, вслушиваясь. Дыхание замедлилось. Как будто тот, кто дышал, тоже замер. Как будто он тоже слушал.

«Это вентиляция, — сказал себе Кирилл. — Тяга в шахте. Сквозняк».

Но сквозняк не дышит с паузами. Сквозняк не подстраивается под твой ритм.

А оно подстраивалось. Кирилл заметил это не сразу. Когда он задерживал дыхание — тишина. Когда выдыхал — чужой выдох, чуть позже, как эхо. Но не эхо. Другой тембр, другая глубина. Старческий, сиплый, с мокрым призвуком в конце.

Он посмотрел в зеркало.

Его отражение смотрело на него. Обычное, нормальное. Но Кирилл мог поклясться, что за мгновение до того, как он повернул голову, — отражение повернулось первым.

Он моргнул. Вглядывался. Нет, всё нормально. Отражение повторяло каждое его движение. Он поднял правую руку — отражение подняло левую, как и положено. Он наклонил голову — отражение наклонило.

Но зрачки.

Зрачки в зеркале были шире. Намного шире, чем его собственные. Чёрные монеты вместо глаз, в которых тонул свет телефона. И когда Кирилл всмотрелся в эти зрачки, дыхание за его спиной стало громче.

Он отвернулся от зеркала.

Двенадцать минут он простоял лицом к двери, не оглядываясь. Считал секунды. На четвёртой минуте дыхание сместилось — теперь оно шло слева, от стены. На седьмой — сверху, с потолка, будто кто-то навис над ним, заглядывая через плечо. На десятой он почувствовал запах — сладковатый, тяжёлый, как прелые листья. Или нет. Как старое, давно не стиранное бельё.

На одиннадцатой минуте он почувствовал тепло. Не своё — чужое. Как если бы кто-то стоял вплотную к его спине, и жар его тела проходил через куртку. Но в кабине было холодно, Кирилл видел пар своего дыхания в свете телефона.

Пар шёл в два потока. Один — от его рта. Второй — чуть выше и правее, из пустоты.

На двенадцатой минуте лифт дёрнулся и поехал вниз.

Кирилл не нажимал никаких кнопок. Кабина спускалась медленно, с натужным скрежетом, мимо четвёртого этажа, третьего, второго, первого. И ниже. Ниже первого этажа.

Цифры на табло давно не работали, но Кирилл чувствовал движение — устойчивое, равномерное, вниз. Это было невозможно. В его девятиэтажке не было подвала с лифтовым доступом. Шахта заканчивалась на первом этаже бетонной плитой.

Но лифт ехал.

Прошло ещё секунд тридцать. Дыхание за спиной стало учащённым, возбуждённым. Запах усилился — теперь к прелости примешивалось что-то химическое, формалиновое. И тепло. Тепло прижималось к его спине, как ладонь.

А потом кабина остановилась.

Двери начали открываться.

За ними была темнота. Не подъезд, не коридор, не подвал — темнота. Плотная, осязаемая, чернильная. Из неё тянуло холодом и тем самым запахом, многократно усиленным. И из этой темноты доносился звук — тихий, ритмичный, знакомый.

Дыхание. Десятки голосов, дышащих в унисон.

Кирилл вжал кнопку «7». Вжал «1». Вжал все кнопки подряд. Ничего не работало. Двери стояли раскрытыми. Темнота стояла за ними, как стена.

И тогда в этой темноте он увидел движение. Не силуэт, не фигуру — просто движение. Как будто сама темнота стала гуще в одном месте и двинулась к нему. Медленно, очень медленно.

Он ударил по кнопке закрытия дверей. Раз. Другой. Третий.

Двери дрогнули и начали закрываться. Медленно, невыносимо медленно. Темнота за ними двигалась быстрее.

Двери сомкнулись.

Лифт дёрнулся и поехал вверх. Свет загорелся — тусклый, жёлтый, родной. Кабина проехала первый этаж, второй, третий. На седьмом двери открылись в обычный подъезд: мутная лампочка, бежевые стены, почтовые ящики.

Кирилл вывалился из лифта. Его трясло.

Он обернулся. Кабина стояла пустая. Деревянные стены, линолеум, зеркало. Он посмотрел в зеркало. Его отражение смотрело на него.

Оно улыбалось.

Кирилл не улыбался.

Двери лифта закрылись, и кабина поехала вниз — сама, без вызова, с нарастающим гулом, всё глубже и глубже.

Кирилл дошёл до квартиры на негнущихся ногах. Закрыл дверь на все замки. Сел на пол в прихожей.

Он больше никогда не пользовался лифтом. Поднимался на седьмой этаж пешком, даже с тяжёлыми сумками, даже больной, даже зимой, когда лестница покрывалась наледью.

Соседи замечали. Спрашивали. Он отшучивался — говорил, что для здоровья.

Но иногда, проходя мимо лифтовой шахты по лестнице, он слышал — через бетон, через металл, через этажи — тихое, размеренное дыхание.

И однажды, на пятом этаже, он остановился и прислушался. Дыхание было знакомым. Он узнал его.

Это было его собственное дыхание. Только медленнее. Глубже. Терпеливее.

Оно ждало.

Мне позвонили с номера, которого больше нет.

Код 343, дальше — 257. Ботаника. Бабушкин район. Я помню эти цифры так же бессмысленно и намертво, как дни рождения мёртвых. Номер списали четыре года назад — я сама ходила в «Ростелеком» закрывать договор, в пальто, с папкой документов, с чувством, что совершаю что-то некрасивое.

Сбросила. Подождала. Перезвонили.

Тишина в трубке — но не та, что бывает на мёртвых линиях. Там гудки уходят в вату, и всё. Здесь — другое. Будто помещение на том конце. Большое. Гулкое. Слышно было, как что-то капает; далеко, через три-четыре комнаты, но слышно. Я послушала секунд двадцать. Или минуту — кто считал. Сбросила, заблокировала номер, пошла варить кофе.

На следующее утро — смс. «Лен, приезжай». Без подписи. С того же номера. Заблокированного.

Меня зовут Лена. Я уехала из Екатеринбурга восемь лет назад и не собиралась возвращаться.

***

В Москве есть такая штука — тебя никто не трогает. Тридцать миллионов человек живут рядом и делают вид, что друг друга нет. Мне нравилось. После Ебурга — города, где каждый таксист спрашивает, из какого ты района, и от ответа зависит, довезут ли — после этого московское безразличие ощущалось как спасение.

Я устроилась нормально. Дизайн, фриланс, квартира на Бауманской. Подруга из Новоуральска, но мы никогда не говорили про Урал. Зачем? Урал — это прошлое. Гранитная набережная, недостроенная телебашня, ветер с Шарташа в лицо — всё это осталось в 2018-м, запакованное, как бабушкин сервиз.

А потом город начал напоминать о себе.

Сначала — мелочи. Свердловские номера на машинах стали попадаться в три раза чаще. Или я стала замечать? На работе новый клиент — угадайте откуда. «Мы из Ебурга, привет!» — написали в чат с таким энтузиазмом, будто это что-то значит. В подкасте, который я слушала перед сном, ведущий вдруг завёл про Плотинку. Просто так. Без повода. На две минуты, потом вернулся к теме. Я выключила.

Совпадения. Конечно.

Потом — номер.

***

Третий звонок случился в четверг, в час ночи. Телефон лежал экраном вниз на тумбочке — я так всегда кладу. Зазвонил. Не тем рингтоном. У меня стоит стандартная вибрация для неизвестных, но этот... Это был гудок. Длинный, ровный, как в стационарном телефоне. Как у бабушки — кремовый аппарат с диском, стоял в коридоре на тумбочке, накрытой салфеткой.

Я взяла трубку. Не знаю зачем.

На том конце — снова помещение. Только ближе. Капли громче. И ещё что-то: не голос, но как будто кто-то открыл рот, чтобы сказать слово, и замер. Набрал воздуха — и ничего. Такое бывает, когда человек плачет беззвучно. Или когда очень давно не говорил.

— Кто это? — спросила я.

Молчание.

— Бабушка?

Я правда это сказала. Мне тридцать два года, высшее образование, две кошки, ипотека. И я спросила: бабушка?

Помещение на том конце вздохнуло. Именно помещение — не человек. Как если бы здание вдохнуло и выдохнуло. Стены чуть сдвинулись, потолок опустился на миллиметр, пол качнулся.

Звонок оборвался.

***

Билет до Кольцово стоил четыре тысячи семьсот. Я купила его утром, не завтракая, с телефона, сидя на унитазе. Осознала, что делаю, уже на посадке — когда села в кресло у иллюминатора и увидела Шереметьево внизу, и подумала: а зачем я лечу?

Ответа не было.

Ну, то есть — был. Ребёнок у подруги, надо поздравить. Я это придумала где-то между регистрацией и гейтом. Подруга действительно родила, месяца три назад; я отправила ей плюшевого медведя с Озона и считала вопрос закрытым. Но теперь — теперь мне нужен был повод. Люди не летят в город, из которого уехали восемь лет назад, просто так. Должна быть причина.

Самолёт приземлился в 18:40. На выходе из Кольцово ударило уральским воздухом — сухим, колким, с привкусом чего-то металлического. Март. Снег грязный, небо плоское, ветер без направления. Екатеринбург выглядел точно как в памяти. И одновременно — нет.

Таксист спросил, в какой район.

— Ботаника, — сказала я.

Зачем — не знаю. Гостиницу я бронировала в центре.

— На Ботанику так на Ботанику, — сказал он. — Давно не были?

— Давно.

— Ну, — он помолчал. — Зовёт, значит. Ебург — он такой. Зовёт.

Я посмотрела на него. Обычный мужик, лет пятьдесят, «яндекс-навигатор», ёлочка на зеркале. Ничего странного. Но фраза зацепилась где-то под рёбрами и не отцеплялась до самой Ботаники.

***

Бабушкин дом стоял на месте. Девятиэтажка, третий подъезд, домофон — тот же код, 4718, я набрала автоматически, пальцы сами.

Подъезд пах. Этот запах — бетон, хлорка, чья-то тушёная капуста, кошачья шерсть — он ударил по мозгам сильнее любого воспоминания. Запахи не врут; всё остальное можно забыть, исказить, додумать, но запах — он или есть, или нет. И он был. Восемь лет — а подъезд пах так, будто я вышла утром за хлебом.

Лифт не работал. Как всегда.

Я пошла пешком на седьмой. Ступеньки считались сами: четырнадцать на пролёт, два пролёта на этаж. На четвёртом этаже лампа мигала. На пятом — тишина. Абсолютная. Такая, что я слышала собственные суставы.

Шестой.

Седьмой.

Бабушкина дверь — коричневый дерматин, вмятина слева, где сосед однажды промахнулся кулаком не в ту квартиру. Глазок. Звонок — круглая кнопка, чёрная, с трещиной.

Я нажала.

Изнутри — «дзынь-дзынь». Тот самый. Двойной, с хрипотцой на втором тоне. Этот звонок я слышала тысячу раз.

Тишина.

Потом — шаги. За дверью. Мягкие, шаркающие, в тапках по линолеуму. Бабушкины тапки — серые, войлочные, с пришитым цветочком.

Шаги приблизились к двери.

Остановились.

Глазок потемнел — кто-то смотрел с той стороны.

Я стояла и не дышала. Квартира продана. Два года назад, через агентство, я подписала доверенность дистанционно и больше не интересовалась. Там живут другие люди.

Другие люди не ходят в войлочных тапках по линолеуму.

Щелчок замка.

Дверь начала открываться — медленно, с тем самым скрипом, который я узнала бы из тысячи. Петля левая, не смазанная с 2003 года. Из щели потянуло воздухом квартиры: пыль, корвалол, герань. Бабушкин воздух. Нетронутый. Законсервированный.

Дверь открылась на ширину ладони.

Темнота.

И из этой темноты — тихо, как шуршание бумаги — голос.

— Ленушка. Наконец-то.

***

Я не помню, как оказалась на улице. Помню лестницу — вниз, прыжками через три ступени, локтем о перила, расцарапала — до сих пор шрам. Помню подъездную дверь, тяжёлую, железную, она не открывалась секунды четыре, и эти четыре секунды были самыми длинными в моей жизни.

Воздух. Улица. Фонарь.

Я стояла у подъезда, задрав голову. Седьмой этаж, три окна слева — бабушкины. Свет не горел. Но в среднем окне — я видела, я точно видела — силуэт. Неподвижный. Смотрел вниз.

Телефон в кармане зазвонил.

Код 343.

Я не взяла. Развернулась и пошла. Потом побежала. Такси, аэропорт, первый рейс — любой, куда угодно, хоть в Сургут; но оказался московский, и я купила билет за одиннадцать тысяч, стоя у стойки, руки тряслись так, что пришлось прикладывать карту три раза.

В самолёте успокоилась. Почти. Выпила томатный сок, закрыла глаза. Дышала. Считала до десяти. Подруге я так и не позвонила.

Москва приняла меня обратно — равнодушно, как всегда. Шереметьево, такси, Бауманская. Кошки орали, требовали жрать. Я накормила. Закрыла дверь на оба замка. Легла.

***

Это было три недели назад.

Вчера я вышла за продуктами и на доме напротив увидела граффити. Его раньше не было — или было? Синими буквами, криво, торопливо: «ЕБУРГ ЗОВЁТ».

А сегодня мне пришло письмо. Бумажное. В почтовый ящик. Конверт без марки, без обратного адреса. Внутри — фотография.

Бабушкина квартира. Коридор. Тот самый линолеум, салфетка на тумбочке, кремовый телефон с диском. И рядом с телефоном — мои тапки. Мои. Детские, розовые, с зайцами. Я носила такие лет в десять.

Они стоят ровно. Ждут.

На обороте фотографии — почерком, до ужаса похожим на бабушкин:

«Возвращайся, Ленушка. Тут всё как было. Я жду.»

Я сижу на кухне. Час ночи. Москва за окном гудит, равнодушная. Кошки спят. Телефон лежит экраном вниз.

И я думаю: а ведь билеты дешёвые. Четыре тысячи семьсот. Я помню.

Я помню.

В 01:01 лампа над лифтом на этаже Антона мигала шесть раз. Не семь, не пять, а ровно шесть, будто кто-то там, под мутным плафоном, вел свой упрямый учет. Первые три ночи Антон списывал это на старую проводку, на дом, который весь жил рывками: то гудел трубами, то трещал стенами, то вздыхал лифтом, как астматик после лестницы.

На четвертую ночь лифт приехал в то же время и замер. Двери раскрылись где-то за стеной, мягко, почти вежливо. Шагов не было.

Антон сидел за столом в кухне, правил чужую инструкцию к промышленным увлажнителям воздуха и пил кофе, который давно стал комнатной температуры. Кофе остыл. Впрочем, он и горячим был дрянной. За окном висел черный двор, с редкими квадратами света; в одном окне кто-то гладил белье посреди ночи, в другом мигал телевизор без звука, и от этой немой суеты дом казался не жилым даже, а притворяющимся живым. Когда лифт приехал, Антон поднял голову не сразу. Когда понял, что никто не выходит, выпрямился. А когда лампа в коридоре начала свое: раз, два, три... тогда уже отложил ноутбук.

Стоп.

На холодильнике, под магнитом с облезлым морем, висела записка.

Он точно ее не вешал.

Клочок в клетку, вырванный, похоже, из старого блокнота. И почерк его. Неприятно его, до смешного: та же кривая "т", тот же хвост у "д", будто буква подскользнулась.

"Не смотри в глазок до шестого мигания".

Антон хмыкнул. Сказал вслух, просто чтобы услышать человеческий голос:

- Ну все. Приехали. Шиза.

Слово повисло в кухне плохо, как мокрая тряпка на веревке.

Пятое мигание он пропустил, потому что стоял и таращился на записку; шестое - потому что зачем-то начал считать заново. А потом, уже поздно и глупо, пошел в прихожую и приложился к глазку. Линза сделала коридор круглым, как дешевая планета. Лампа еще покачивалась светом. Лифт был закрыт. На линолеуме, прямо напротив двери, лежал ключ.

Его ключ.

Та же синяя пластиковая головка, та же щербина на металле, которую он сделал зимой, когда пытался открыть замерзший замок гаража у друга. Ключ лежал бородкой к его двери, словно его аккуратно подкатили именно так, для понятности. Антон машинально полез в карман домашних штанов. Ключ был там.

Два.

Он открыл дверь на цепочке - привычки такой у него раньше не было, а тут вот появилась, спасибо большое, - и уставился в щель. Коридор пах пылью, мокрой резиной от лифта и еще чем-то сладковатым, аптечным. Ключ и правда лежал у порога. Взять его оказалось труднее, чем следовало бы: рука тянулась, а в затылке скреблось мерзкое ощущение, будто кто-то стоит слишком близко и молчит, не дыша. Он все-таки подцепил металл пальцами, вернулся, заперся на оба замка и положил находку на тумбу.

Ключи были одинаковые, но не совсем. На новом с внутренней стороны шла тонкая, почти ювелирная царапина, складывающаяся в шестерку.

Ночью Антон почти не спал. То ли задремал под утро, то ли просто выпал из времени - кто считал. Снилась ерунда: подъезд без квартир, один длинный коридор, лампа мигает впереди, а он идет и идет, и пол под ногами мягкий, как картон от коробки. Проснулся от собственного кашля.

И тут же услышал этот кашель из ванной.

Сухой, короткий, с тем самым дурацким посвистом в конце, который у него бывает каждую осень. Из ванной. За закрытой дверью, в трех шагах от кровати. Сам Антон сидел на диване в комнате, зажав рот ладонью так сильно, что зубы впились в кожу.

Потом щелкнул выключатель.

Свет под дверью ванной не загорелся.

Вместо этого что-то тихо ширкнуло внутри, как если бы мокрым пальцем провели по зеркалу.

Утром он вынес мусор, постоял у лифта, осмотрел этаж. Все как всегда: соседская коляска у стены, облупленная краска возле кнопки вызова, объявление про поверку счетчиков, которое висело тут, кажется, еще при динозаврах. На площадке жила тетя Вера с седьмой квартиры - женщина из тех, у кого тапки шаркают осуждающе. Она встретила его у лестницы и сказала:

- Опять ночью ходил?

- Я?

- Ну не я же. В час с копейками стоял у двери и шептал. Я воды попить вышла, слышу - бубнит кто-то. Думала, по телефону. А у тебя экран темный был.

Антон засмеялся. Неровно, честно говоря.

- Может, не я.

- А кто, артист? Твоя майка, твои плечи. И затылок твой дурацкий.

Она ушла, а он еще постоял. Потом вернулся и впервые за долгое время не включил музыку фоном. Квартира без звука сразу стала шире. И хуже.

Записки начали появляться днем. Не пачкой, нет, по одной - будто кто-то экономил и бумагу, и нервы. Под сахарницей: "Если кашель из ванной повторится, не отвечай". В книге на подоконнике: "Не звони никому после 01:01". На внутренней стороне входной двери, куда он, клянусь, не смотрел с самого переезда: "Если услышишь ключ снаружи и изнутри одновременно, не открывай раньше, чем лампа закончит считать".

Он проверил камеру в старом телефоне, который оставил как запасной. Поставил его на шкаф в прихожей, направил на дверь, воткнул зарядку. К вечеру чувствовал себя идиотом. Солидным, взрослым идиотом с кругами под глазами и дрожью в пальцах. Но в 01:01 лифт снова приехал.

Сначала раздался привычный гул троса; потом короткий удар, будто кабина встала и уперлась в ночь; потом мягкий разъезд дверей. Лампа мигнула раз. Два. Три. На четвертом мигании снаружи кто-то аккуратно потрогал ручку. Не дернул - нет, именно потрогал, словно проверял, дома ли человек и насколько крепко тот держится за рассудок. На пятом щелкнул ключ.

И в ту же секунду щелкнул ключ изнутри.

Антон отшатнулся от двери так резко, что врезался плечом в шкаф. Связка на тумбе дрогнула. Один из двух ключей медленно провернулся сам собой, на пол-оборота, и замер. Очень деловито. Почти по-хозяйски.

Шестое мигание.

Тишина.

Не сразу - минуты через две, а может через полминуты, время расползлось как пролитое масло, - он вспомнил про телефон. Достал. Запись шла. Пальцы были липкие, экран норовил выскочить. На видео не было ничего почти: темная прихожая, кусок двери, тумба, его тапки. И вот в 01:01 в кадр вошел он сам.

Не похожий. Он.

Та же футболка с вытертым воротом. Та же сутулость человека, который слишком долго смотрит в экран. Тот Антон появился из глубины квартиры, хотя там никого не было, подошел к двери, медленно поднял руку и приложил палец к губам. Не в камеру. Кому-то за дверью. Потом вытащил из кармана ключ, открыл замок, просунул записку в щель и запер обратно.

Видео закончилось тем, что второй Антон повернул голову прямо к объективу. Лица почти не видно, только глаза - темные провалы, и в каждом будто дрожит крошечная лампа.

После этого он уже не пытался объяснять себе ничего медициной, бессонницей, нервами, соседями, домом, чертом лысым. Объяснения - вещь хорошая, пока они что-то чинят. А тут они только пачкали воздух.

Он собрал рюкзак на автомате: паспорт, зарядка, кошелек, свитер. Хотел уйти прямо сейчас, среди ночи, хоть на улицу, хоть в круглосуточную кофейню у шоссе. И нашел последнюю записку. Она была в рюкзаке, в боковом кармане, где лежал проездной.

"Выйти можно только на рассвете. Кто первым заговорит из квартиры, тот останется внутри".

Антон сел на пол в прихожей. Потом встал. Потом снова сел. Смешно: в детстве он боялся, что под кроватью кто-то есть, а теперь боялся обычной входной двери и собственной связки ключей. Из ванной один раз капнула вода. На кухне что-то легонько стукнуло, как чашка о стол. В комнате поскрипывал диван, хотя окна были закрыты и сквозняка не было. Дом тоже не спал; где-то наверху двигали табурет, в шахте лифта позвякивал металл, за стеной сипло кашлянул сосед. Нормальная, живая, бытовая ночь. От этого становилось только гаже.

Под утро серый свет начал просачиваться в подъездное окно на лестничной клетке. Не свет даже, а его черновик. Антон стоял у двери, не моргая, и держал ладонь на замке. В квартире было тихо. Слишком тихо; такая тишина не пустая, а занятая. Будто кто-то внутри замер, прижавшись спиной к стене, и ждет сигнала.

Щелкнуло.

Замок сам повернулся.

Антон распахнул дверь и вышел на площадку одним движением, почти не чувствуя ног. Холод подъезда ударил в лицо. Он сразу рванул дверь на себя, чтобы захлопнуть, и в этот момент из квартиры, совсем близко, его голос - сонный, недовольный, настоящий до мурашек - сказал:

- Кофе остыл. Ну и черт с ним.

Дверь захлопнулась перед самым носом.

Изнутри неторопливо накинули цепочку.

Антон не сразу понял, что стоит босиком на грязном линолеуме, с рюкзаком на одном плече и ключом в руке. С тем ключом, на котором тонкая царапина складывалась в шестерку. За дверью что-то прошелестело; потом послышались шаги в кухню. Зазвенела ложка о кружку. Буднично. По-домашнему. Как будто внутри наконец проснулся хозяин.

Лифт приехал.

Двери открылись.

В полированном металле он увидел свое отражение - бледное, осунувшееся, с красными глазами. И еще одно, чуть глубже, там, где отражения быть не должно: спокойного Антона в его квартире, у стола, с кружкой в руке. Тот поднял взгляд и едва заметно кивнул. Мол, все, разобрались.

С лестницы выползла тетя Вера с пустой бутылью для воды, посмотрела на него, на босые ноги, на рюкзак.

- Что, опять без ключей? - спросила она.

Антон открыл рот.

И не сказал ни слова.

Архив закрывался в десять, но Леву оставили ключ от реставрационной комнаты до ночи. Задача была скучная: описать поврежденный фолиант для страхового акта, занести в базу размеры, состояние переплета, следы сырости. За окном моросило так мелко, будто кто-то наверху просеивал воду через сито. Кофе остыл быстро. Впрочем, он и горячим был дрянной.

В здании бывшей управы ночью все звуки становились чересчур личными. Не просто скрипела доска, а будто возражала. Не просто гудел осушитель воздуха, а брюзжал себе под нос. Лев сидел под зеленой лампой, каталожные карточки лежали справа, перчатки слева, и все это выглядело до смешного нормально, работа как работа, бумага как бумага, страховая рутина, чтоб ее.

Почти.

Фолиант пришел из закрытого фонда без карточки, в сером архивном коробе с криво набитым номером 47-Б. Тяжелый, с толстыми деревянными крышками под кожей, он пах не плесенью, как ожидалось, а сухой горечью, будто шкаф много лет держали рядом с полынью. Лев осторожно поднял застежку и увидел на титульном листе латинское название, выведенное так уверенно, словно писец был уверен не только в буквах, но и в последствиях: Malleus Maleficarum. «Молот ведьм», если по-человечески.

Он тихо хмыкнул.

Вокруг заголовка шли поздние пометы, не печатные, от руки. Чернила выцвели до бурого, но почерк держался бодро, почти нахально. Узкие буквы, длинные хвосты, привычка нажимать на согласных. На полях кто-то по-русски спорил с текстом, ругался на составителя, ставил стрелки, обводил абзацы. Такое в старых книгах попадалось: ученый, сумасброд, прилежный читатель с манией все комментировать. На нижнем поле первой страницы было написано: «Не читать вслух после первого часа».

Лев фыркнул уже громче.

Потом он зачем-то посмотрел на часы в углу экрана. 00:41.

Ничего особенного, конечно. Шутка старого архивиста. Любят они это дело, оставить потомкам записочку, чтоб тем было чем пугать стажеров. Лев натянул перчатку плотнее, внес в карточку состояние корешка, сколы на застежке, повреждение двух первых тетрадей. Перевернул страницу.

На следующем развороте помет стало больше. И они были уже не про текст.

«Кашлянул, прежде чем коснуться листа».

Лев замер, потом раздраженно усмехнулся. Смешно. Совпало. Он действительно кашлянул, от архивной пыли, от мерзкого кофе, от позднего часа, мало ли. Он наклонился ниже.

«Поставил стакан слишком близко к переплету».

Стакан стоял справа, в опасной близости. Лев медленно отодвинул его к краю стола. Под лампой бумага оставалась желтоватой и неподвижной. Никаких фокусов, никаких выступающих свежих чернил. Все старое. Все будто давно здесь было.

И все же в груди дернулось, коротко, противно, как если бы внутри зацепили леску.

Из коридора донесся щелчок. Обычный домовой звук старого здания: остывает железо, оседает дерево, гуляет сырость в стенах. Только батареи в архиве отключили еще весной, а на улице был июль.

Лев снял очки, протер их краем рубашки и снова посмотрел в книгу. Он терпеть не мог мистику в рабочее время. Днем она смешит, ночью мешает делу. А дело, между прочим, оплачивалось по договору.

«Делает вид, будто не слышит скрип слева».

Слева стоял шкаф с коробами под стеклом.

Скрип повторился, уже явственнее. Не длинный, киношный, такой был бы даже удобен. Короткий. Сухой. Будто внутри шкафа кто-то чуть сдвинул крышку картонной коробки и тут же передумал.

Темнота.

Нет, не так. Свет был. Лампа, экран, дежурная подсветка над дверью. Но все, что лежало дальше стола, вдруг стало не помещением, а расстоянием. Между Левом и шкафом будто прибавили еще метров пять пустоты, и воздух там сделался вязкий, как старый клей.

Он встал, отодвинув стул коленом. Стул проехал по плитке с неприятным визгом. Лев подошел к шкафу, дернул ручку. Закрыто. Стекло отразило его самого, вытянутое лицо, лампу за спиной, белые перчатки. И еще что-то темное между дальними стеллажами. Он резко обернулся.

Никого.

Только проход, тележка для коробов и тень от вентиляционной трубы на стене. Тень, впрочем, шла немного не туда, куда ей полагалось. Лев постоял секунду, чувствуя, как мерзкий холодок забирается под ребра, и вернулся к столу с очень деловым видом. Когда страшно, люди любят изображать бухгалтеров. Цифры, галочки, графы, будто порядок способен заткнуть дыру в мире.

На странице появилась новая строка. Он был готов поклясться, что секунду назад ее не было.

«Подходил к стеклу. Убедился не полностью».

Лев сел не сразу. Сначала потрогал бумагу. Сухая. Потом понюхал пальцы, старой пылью и кожей. Потом сел.

— Кто тут был до меня? — спросил он в пустую комнату и сам же разозлился на себя. Нашел с кем разговаривать.

Ответа не последовало. Зато осушитель воздуха, который полчаса бурчал ровно и скучно, вдруг смолк. Тишина ударила по ушам. В такие минуты слышишь совсем уж ерунду: как ткань рукава трется о край стола, как в кружке плавает остывшая пленка кофе, как собственный язык касается зубов. Лев сглотнул и снова уткнулся в книгу, упрямо, почти зло.

Дальше шли выписки, заметки, стрелки. Между ними, как занозы, торчали фразы тем же почерком:

«Имеет привычку лгать по мелочи».

«В двенадцать лет переложил вину на другого».

«С тех пор предпочитает точные формулировки, чтобы не называть вещи их именами».

Вот тут ему стало по-настоящему дурно. Про двенадцать лет никто не знал. Даже мать помнила не то. История была глупая, школьная: разбитое стекло в кабинете труда, чужая фамилия, сказанная слишком быстро. Мальчика потом не исключили, ничего такого, но Лев до сих пор иногда вспоминал его ухо, красное, горячее, когда директор тянул беднягу к двери. Эту сцену он не рассказывал никому. Ни одной живой душе.

Или не живой тоже, как выяснилось.

Он захлопнул книгу. Не со всей силы, но резко. Пыль поднялась, лампа качнулась. Под кожаной крышкой что-то тихо шевельнулось, будто толстый блок страниц не улегся, а вздохнул. Лев отдернул руки и уставился на переплет.

Пауза вышла дурацкая. Длинная. С такой паузой либо смеются, либо бегут.

Он пошел к двери.

Ключ повернулся в замке на четверть и встал колом. Лев попробовал еще раз, осторожно, потом зло. Дерево разбухло? Возможно. Старая дверь, сырость, ночь. Все логично. Да только дежурная подсветка над косяком в этот момент мигнула и погасла, а в темном стекле пожарного щита за его плечом отразился кто-то второй.

Не лицо. Никакого удобного лица, за которое можно ухватиться мыслью. Лишь фигура, собранная из вертикалей: край стеллажа, полоска тени, провал между шкафами. Но она стояла там, как стоит человек, который пришел раньше и теперь ждет, когда ты наконец обернешься.

Лев не обернулся.

Странная гордость, почти детская, удержала его. Если не смотреть, этого как будто меньше. Он так простоял, уткнувшись лбом в холодное дерево двери, секунд пять. Или сорок. Потом сзади шуршнула бумага. Еще раз. И еще. Неторопливо; кто-то листал толстую книгу сухими, терпеливыми пальцами.

Он вернулся к столу, потому что выбор, если честно, был небогатый.

«Чтобы прекратить разбирательство, внеси следующее имя», стояло на развороте поперек старого текста.

Ниже оставалось пустое место. И чернильница в углу поля, нарисованная, конечно. Не настоящая. Только когда Лев моргнул, в нарисованной чернильнице блеснула влажная точка.

— Пошло к черту, — сказал он тихо.

Голос прозвучал неубедительно. Как у человека, который ругается на сон, но уже знает, что проснуться не успеет.

С потолка капнуло на плитку. Раз. Второй. Хотя протечку устранили неделю назад. Запахло мокрой известкой. А потом, совсем близко, у него за спиной, кто-то аккуратно переставил стул. Не его. Другой, у стены, на который никто не садился лет пять. Дерево скрипнуло, будто под невидимым весом.

Лев не выдержал и обернулся.

Стул стоял чуть ближе к столу. Всего на ладонь. Но этого хватило. В комнате, где вещи лежат десятилетиями, сдвинутая на ладонь мебель орет громче сирены.

Книга была открыта уже на последнем листе.

Он точно ее захлопнул. Точно.

На обороте форзаца, под потеками старого клея, обнаружился вклеенный список сотрудников фонда за разные годы. Фамилии, даты приема, даты увольнения. Некоторые строки были перечеркнуты коричневыми чернилами. В самом низу, карандашом, ровно и без нажима, значилось: «Лев Гордин. Свидетель № 1».

Он сел так резко, что стол качнулся. В голове стало пусто, зато руки работали ясно и быстро. Перчатку долой. Салфетка. Ластик из пенала. Он тер карандашную надпись, пока не заболели пальцы. Серый след размазался, исчез, и на его месте проступили вдавленные в бумагу буквы, будто имя написали давно, а сверху просто освежили.

Из дальнего прохода донеслось покашливание.

Человеческое. Самое страшное именно человеческое, будничное, будто кто-то пришел забрать папку и стесняется мешать. Лев поднял лампу и посветил между стеллажами. Желтый круг лег на пол, на колеса тележки, на край коробки. Дальше свет словно съежился. В этой полосе темноты что-то стояло, чуть заслоняя дальнюю стену. Тонкое, прямое, терпеливое.

И тогда Лев понял гадкую вещь. Книга не искала ведьму, демона, чудовище из сказок. Ей не нужен был ужас с когтями. Ей нужен был порядок обвинения. Кто заметил, кто подтвердил, кто поставил подпись. Вот почему на полях не было крови, зато было столько мелкой, въедливой правоты. Вот почему она собирала крошки вины, пустяки, школьные трусости, мелкие подлости, неприлично удачные умолчания. Не чтобы наказать. Чтобы оформить.

Оформление, это ведь почти нежность канцелярии. Бумага все стерпит, а потом придавит.

На чистом месте под фразой про следующее имя медленно проступили буквы. Не сами по себе, так показалось сперва, а движением невидимой руки, потому что штрихи ложились один за другим, с остановками, с легким нажимом на первых буквах.

Лев смотрел, как пишется его почерком: «Подтверждаю».

Тут он сделал единственно разумную вещь за всю ночь: не стал ждать конца слова. Захлопнул книгу, прижал обеими ладонями, навалился сверху грудью, как на крышку ящика, из которого лезет что-то очень воспитанное и потому особенно мерзкое. Осушитель воздуха вдруг снова завыл; свет над дверью вспыхнул. Замок щелкнул сам, коротко и деловито.

Дверь открылась с первого рывка.

Лев выскочил в коридор, не гася лампу, потом в вестибюль, потом на улицу под мелкий дождь. Ночной двор бывшей управы был пуст, только водосток сипел и у ворот курил охранник из соседнего здания, спиной к нему, воротник поднят. Обычный человек. Слава богу, обычный человек. Лев хотел окликнуть его, даже сделал вдох, но тут заметил у себя в руке узкую каталожную карточку.

Он не помнил, чтобы брал ее со стола.

На карточке его почерком, аккуратно, по всем правилам фондового описания, было выведено:

«Состояние: удовлетворительное.
Особые приметы: поля отвечают после 01:00.
Выдаче не подлежит.
Свидетель оставлен внутри».

Лев поднял глаза.

У ворот никто не курил.

Только в черном окне вестибюля, уже у него за спиной, зеленела настольная лампа. И рядом с ее отражением медленно, без суеты, переворачивалась страница.

Генка нашёл кассету в материной квартире — среди тридцати точно таких же, в ряд, как солдаты на параде. Все подписаны фломастером: «Кашпировский, 1 сеанс», «Кашпировский, 2 сеанс» и так далее. Аккуратным, бисерным почерком. Мать всегда писала так — будто боялась, что буквы разбегутся.

А одна кассета — без подписи. Белая наклейка, чистая.

Он подумал: может, пустая. Может, записать что-нибудь хотела и забыла. Засунул в видик — просто так, от скуки, пока собирал вещи в коробки. Видеомагнитофон — «Электроника ВМ-12», между прочим — ещё работал. Это удивляло. Мать умерла три недели назад, а техника пережила. Впрочем, советская техника переживёт всё, включая, вероятно, ядерную зиму.

Телевизор — пузатый «Рубин» — зашипел, выплюнул полосу помех. Потом устаканился.

На экране был он. Кашпировский. Сидел за столом, в светлом пиджаке. Камера — одна, неподвижная. Студия — если это была студия — выглядела иначе, чем в тех передачах, что Генка смутно помнил из детства. Никакого зала, никакой аудитории. Просто стена за спиной. Бежевая. Пустая.

Кашпировский смотрел в камеру.

— Вы меня слышите, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

Генка хмыкнул. Поставил коробку на пол. Ладно, можно посмотреть минуту. Забавно даже. Мать на этих сеансах прямо каменела: сидела перед экраном, руки на коленях, спина ровная, зрачки — как стеклянные. Отец злился. «Цирк», говорил. «Цирк для дур». А потом ушёл в девяносто втором; может, и не из-за Кашпировского, но Генка всегда подозревал — из-за него тоже.

— Даю установку, — продолжал человек на экране.

Голос был ровный. Очень ровный. Генка заметил, что перестал двигаться. Просто стоял посреди комнаты с мотком скотча в руке и смотрел.

— Вы чувствуете тепло. В кончиках пальцев. Это нормально. Не сопротивляйтесь.

Глупость. Генке было сорок три года, он работал логистом, верил в таблицы Excel и ни во что больше. Тепло в кончиках пальцев — самовнушение. Он читал. Ну, слышал. От кого-то.

Пальцы были тёплые.

Вот этого он не ожидал. Тёплые — по-настоящему. Будто сунул руки в миску с нагретой водой. Он посмотрел на них: обычные руки, с заусенцами, ноготь на большом сломан. Никакого фокуса.

Но тёплые.

— Хорошо, — сказал Кашпировский. — Очень хорошо.

И тут Генка понял странное. Человек на экране не моргал. За всё время — ни разу. Генка стал следить. Секунда, пять, двадцать. Глаза — открытые, неподвижные. Запись? Фотография? Нет — губы шевелились, руки чуть двигались. Живой. Просто не моргал.

— Слушайте внимательно. То, что я скажу дальше, — для вас. Только для вас.

Генка почувствовал — и это было дурацкое чувство, он потом не мог его описать нормально — что «для вас» значило буквально. Не для телезрителей. Не для матери. Для него. Конкретно для Геннадия Петровича Лыткина, сорока трёх лет, разведённого, с мотком скотча в правой руке.

Чепуха.

Но он не выключил.

— Вам нужно открыть шкаф. Нижняя полка. Вы найдёте тетрадь.

Генка моргнул. Шкаф стоял за спиной — советская стенка, полированная, с потускневшими стёклами. Нижняя полка. Он знал этот шкаф с детства. Там хранились... ну, барахло. Мать не выбрасывала ничего. Вообще ничего.

Он не пошёл к шкафу. Нет. С какой стати? Мужик с кассеты тысяча девятьсот восемьдесят чёрт знает какого года говорит ему открыть шкаф, а он — что, послушается? Он не мать.

Он не мать.

— Откройте, — повторил Кашпировский. Терпеливо. Как учитель, который ждёт, пока ребёнок перепишет с доски.

Генка подошёл к шкафу. Открыл нижнюю полку.

Тетрадь.

Толстая, в клеёнчатой обложке, зелёной, с пятном от чего-то — может, чай, может, йод. Он такие помнил: в школе на уроках труда. Или нет, это была другая тетрадь. Неважно.

Он открыл.

Почерк матери. Тот самый — бисерный, тесный, строчки лепятся друг к другу. Но содержание...

Дата: 14 октября 1989 года. Ниже:

«Установка №1. Каждый день в 3:00 — встать. Подойти к окну. Стоять 11 минут. Не думать. Ждать».

Генка перевернул страницу.

«Установка №2. В комнате сына — под обоями за кроватью — написать: ЖДЁМ. Он не найдёт. Пока не найдёт».

У Генки пересохло во рту. Не фигурально — язык стал как наждачка, прилип к нёбу.

Он вспомнил. Вспомнил, чёрт возьми. Мать. Ночами. Он просыпался — ему было семь? восемь? — и видел: она стоит у окна. Спина прямая, руки вдоль тела. Стоит и смотрит. Он звал — «мам?» — она не оборачивалась. Минуту. Две. Потом шла обратно в кровать; шаги тихие-тихие, как будто ступала не по линолеуму, а по чему-то живому, что нельзя было тревожить.

Отец говорил: лунатизм. Генка верил.

«Установка №7. Сын будет здесь через тридцать шесть лет. Кассету — без подписи. Он найдёт. Они всегда находят».

Тридцать шесть лет.

1989. Плюс тридцать шесть.

Двадцать двадцать пять.

Сейчас.

Генка поднял глаза на экран. Кашпировский смотрел на него. Всё так же. Не мигая.

— Вы нашли, — сказал он. И — Генка мог поклясться — чуть улыбнулся. Одним уголком рта, левым. Еле заметно.

Видик зажевал плёнку. Экран дёрнулся, по нему побежали горизонтальные полосы — привет из аналоговой эпохи, — и картинка пропала. Шипение. Серая рябь.

Генка стоял с тетрадью.

Он листал дальше. Установки шли до сорок третьей. Мать выполняла их — это было ясно из пометок карандашом на полях. Галочки. Даты. Иногда — короткие записи: «сделано», «сделано», «сделано».

Установка №38 его остановила.

«Расставить банки на подоконнике. Пять штук. Лицом к востоку. В каждую — соль. В третью — ничего не класть. Третья банка — для него».

Генка медленно повернулся к окну.

На подоконнике стояли пять банок. Стеклянные, литровые. В четырёх — что-то белое. Мелкокристаллическое.

Третья была пустой.

Нет. Не пустой.

Он подошёл ближе; ноги несли сами, и это ощущение — что тело движется, а ты вроде как наблюдаешь со стороны — было мерзейшим из всего, что он испытывал в жизни. Хуже развода. Хуже звонка из больницы.

В третьей банке, на донышке, лежал свёрнутый листок.

Он достал.

Почерк матери. Четыре слова:

«Генка, не оборачивайся. Беги».

За спиной щёлкнул видеомагнитофон. Сам. Без кассеты — Генка же видел, как плёнку зажевало, — он включился. Экран вспыхнул. Не рябь. Не помехи.

Комната. Эта комната. Снятая откуда-то сверху, из угла под потолком, где нет и никогда не было камеры. На экране — он сам, стоящий у подоконника с листком в руке.

А за его спиной — на экране, не в комнате (пока не в комнате?) — стоял кто-то.

Высокий. Неподвижный. С руками вдоль тела.

Лицо было размытым, но Генка узнал пиджак. Светлый. Тот самый.

Он не обернулся.

Он побежал.

Дверь — замок не заперт, мать никогда не запирала, — подъезд — лестница вниз — ступеньки через две — выскочил на улицу.

Март. Холодно. Час ночи, может, позже; он не посмотрел.

Стоял на тротуаре, дышал как загнанный, смотрел на окна третьего этажа — материны окна.

Свет горел. Голубоватый. Экран телевизора.

А в окне кто-то стоял.

Неподвижно. Руки вдоль тела. Спиной к стеклу.

Генка смотрел тридцать секунд; или минуту; или сколько-то; время перестало быть измеримой величиной.

Фигура в окне медленно — очень, непереносимо медленно — начала поворачиваться.

Генка ушёл. Быстро, не оглядываясь. Поймал такси на проспекте — водитель спросил «куда», Генка назвал адрес бывшей жены, потому что ничего другого не пришло в голову.

В квартиру матери он не вернулся.

Никогда.

Тетрадь осталась там. И банки. И видик, который — Генка уверен в этом, хотя уверенность ничего не стоит, — всё ещё работает. Показывает комнату. Сверху, из угла.

А у сорок третьей установки, последней, которую Генка успел прочитать уже на бегу, в подъезде, под лампой, которая мигала, — было начало. Дальше он не стал — не смог, руки тряслись.

«Установка №43. Когда он выйдет из квартиры — занять его место. Ждать следующего. Сеанс продолжается».

Иногда, засыпая — а засыпает он теперь плохо, урывками, с включённым светом во всех комнатах, — Генка думает: а что, если мать не умерла.

Что, если она просто выполнила сорок третью установку.

И теперь ждёт.

Игорь переехал в понедельник. Квартира была — ну, знаете, такая. Однушка в панельке на краю города, с линолеумом, который когда-то был то ли горчичным, то ли просто выцвел от времени, и обоями, поклеенными пьяным человеком (нет других объяснений этому перекосу рисунка). Но дешево. Очень дешево. В Москве за такие деньги обычно предлагают койко-место где-нибудь в коммуналке с узбеками, теплотрассой под окном и гарантированной соседкой-пьяницей, а тут — целая своя квартира, с ванной, и даже балкон (пусть заваренный наглухо).

Стук начался на третью ночь.

Он сразу подумал про трубы. Отопление. Старый дом, начало семидесятых, трубы здесь помнят Брежнева, видимо. Металл расширяется-сужается, постукивает. Физика. Ничего странного. Игорь перекатился на другой бок, натянул одеяло выше уха и попробался заснуть.

На четвёртую ночь стук вернулся. Только был уже не похож на то, что было раньше.

Это был не просто лязг чугуна. Ритм. Точка-тире-точка. Пауза. Тире-тире-точка. Пауза чуть подлиннее. Снова: точка-тире-точка.

Игорь сел. Два четырнадцать ночи (он посмотрел на телефон). За стеной, в трубе, кто-то систематически, с какой-то жуткой терпеливостью стучал по металлу. Как будто ждал ответа.

Морзянка. Узнал не сразу; в армии мелькнула, и то по диагонали, связистом не был. Но этот ритм, точки и тире, это же язык. Сквозь трубы, сквозь стену, кто-то разговаривал с ним.

Думал: сосед какой-то. Чудак. Бывает. Старик-радиолюбитель, не спится, что ли. Утром разберемся.

Утром спустился к консьержке — Зинаида Петровна, восемьдесят лет, глуховата, слышит через раз.

— Зинаид Петровна, кто в сорок седьмой живёт? Рядом.

Она посмотрела поверх очков. Долго. Как черепаха.

— Никто. Год уже пусто. Хозяин помер, наследники суд ведут, продать не могут.

— Совсем никто?

— А я тебе вру, что ли?

Звук идёт откуда-то ещё. С верхних этажей. Снизу. По трубам звук летает, мог и с пятого спуститься. Логично, разумно, нормально.

Ночь. Два ноль девять.

Точка-тире-точка. Тире-тире-точка. Точка-точка. Тире-точка-тире-тире.

Игорь включил фонарик на телефоне и — чувствуя себя придурком, честно — стал записывать. Из армии помнил мало, полез в интернет, скачал таблицу, начал расшифровывать.

Первое слово — минут десять. Пальцы не слушались, постоянно промахивались мимо букв.

И-Г-О-Р-Ь.

Его имя. Просто. Его имя.

Потом пауза. Полторы минуты, может быть. Игорь сидит на кровати — телефон в одной руке, ручка в другой — и смотрит на стену. На обои с кривым рисунком. На трубу, что уходит в потолок.

Стук возобновился.

Н-Е У-Х-О-Д-И.

Потом — ничего. До утра тишина.

Что делает нормальный человек в такой ситуации? Полицию вызывает? «Здравствуйте, мне трубы морзянкой ночью говорят, приезжайте». Лёхе позвонить? Тот скажет, что надо меньше пить.

Игорь ничего не сделал. Пошёл на работу. Просидел смену. Вернулся, сварил макароны (они развалились, как обычно), посмотрел ютуб.

Лёг.

Два ноль семь. Стук.

Он уже готов был. Ручка наготове, таблица морзянки на экране. Записывал быстро — приноровился.

Т-Ы М-Е-Н-Я С-Л-Ы-Ш-И-Ш-Ь.

Не вопрос. Констатация факта. Тот, кто стучит, это знает.

Игорь взял разводной ключ со стола и ударил по трубе. Три удара. Пауза. Три удара.

Тишина. Секунд тридцать.

Потом — торопливо, как-то возбужденно:

Х-О-Р-О-Ш-О. Х-О-Р-О-Ш-О. Х-О-Р-О-Ш-О.

Три раза. И замолк.

До рассвета он не спал.

На следующий день выучил морзянку. Базовые символы — алфавит, цифры, доп. знаки. Обеденный перерыв потратил на ютуб; стучал по столу в столовой, пока официантка не посмотрела как на идиота.

Ночь. Два ноль пять.

Стук начался стандартно. Имя. Потом:

П-О-М-О-Г-И.

Игорь ответил — медленно, сбиваясь:

К-Т-О Т-Ы.

Пауза. Минуты три.

З-Д-Е-С-Ь Т-Е-М-Н-О.

— Это что, ответ? — сказал Игорь вслух. В пустой квартире, в два часа ночи, в никуда. Голос звучал не как свой.

Г-Д-Е Т-Ы — простучал он.

Ответ пришёл медленнее:

В С-Т-Е-Н-Е.

По спине — не мурашки. Мурашки ты ощущаешь от холода или от хорошей музыки. А это было, будто ледяной палец от затылка до копчика. Один палец. Медленно. И очень осознанно.

В стене. Под стеной. Внутри стены.

Игорь встал. Подошёл к стене — той, за которой пустая сорок седьмая. Приложил ладонь. Обои влажные. Стена — тёплая. Батарея далеко, а стена как кожа. Живая кожа.

Отдёрнул руку.

На работе гуглил. «Стук в трубах ночью морзянка». Форумы: сантехника, паранормальщина, психиатрия. Выбирай. Психиатры советовали: проверьте CO, может быть отравление угарным газом, от галлюцинаций спасает свежий воздух.

Он купил детектор. Ноль. Чисто.

Ночь. Два ноль три. Раньше обычного.

О-Т-К-Р-О-Й С-Т-Е-Н-У.

Игорь не ответил. Молоток в руке, сидит на кровати, смотрит на обои. На место, где штукатурка вздулась — раньше не видел этого, клянусь.

Стук повторился. Настойчивее, нервнее.

О-Т-К-Р-О-Й.

Пауза.

Я З-Н-А-Ю Г-Д-Е Т-Ы С-П-И-Ш-Ь.

Выключил свет. Одеяло с головой. Лежал с открытыми глазами и слушал.

Стук не прекращался до четырёх утра. Без пауз, без слов. Просто: тук. Тук. Тук. Тук. Как сердце. Чьё-то чужое сердце в стене.

Утром вздутие на стене стало больше. Обои натянулись, как кожа на вздохе; изнутри что-то давило, что-то пыталось выйти наружу.

Игорь купил шпатель. Зачем — сам не понял. Положил в прихожей на полку и ушёл на работу.

Вернулся — шпатель лежит у стены. Под вздутием. Острым концом к обоям. Он его не трогал. Уверен. Он положил его на полку.

Тук. Тук. Тук.

Четыре часа дня, за окном ещё светло. И — тук. Тук. Тук. Еле слышно. Как из дальней комнаты. Или откуда-то глубоко-глубоко внутри.

Игорь взял шпатель. Подошёл. Поддел край обоев.

Штукатурка. Серая, обычная. Но — тёплая. И она пульсировала. Он готов был поклясться. Тук. Тук. Тук. Как сердцебиение.

Содрал полосу обоев — в ладонь шириной. Под ней трещина. Тонкая, ветвящаяся, как вена. Из трещины дул воздух. Тёплый. С запахом — не сырости, не плесени. Сладко. Знакомо и совсем чужо одновременно.

Тук. Тук. Тук. Сразу за трещиной. Что-то стучало. Что-то там было. Что-то ждало.

Игорь — понимая, что в каждом фильме ужасов герой в этот момент делает именно то, чего делать не надо, но всё равно — поднял молоток.

Ударил.

Штукатурка посыпалась. Кусок — с ладонь — отвалился. Обнажился кирпич. Старый, рыжий, дореволюционный. Дом панельный, откуда кирпич? В кирпиче щель. В щели — темнота. Густая, плотная, как будто там ничего нет и никогда не было.

Из щели дохнуло.

Стук прекратился.

Тишина. Полная. Даже холодильник вдруг затих. Вакуум.

Потом из щели — медленно, очень медленно, с какой-то гадкой нежностью — высунулся палец. Бледный. Длинный. С ногтем чёрным от грязи или от чего-то ещё похуже.

И постучал по кирпичу.

Тук.

Катя положила телефон экраном вниз. Старая привычка — светит экран в потолок, потом сниться чертовщина. Хотя, в час ночи... кто ей вообще пишет. Слава, разве что, когда что-то Алисе нужно. А та у него — третий день, расписание, как его делали с медиатором, потому что адвокатов было двое и ни одна не потянула. Подруга иногда, но она в других часовых поясах. Мама спит, как утопленница. Значит, уведомлений не будет.

Среда. Час ночи.

Алиса пять лет. Она не знает слова «опека». И спасибо за это какой-то высшей силе, потому что пока она просто понимает: три дня папа, четыре дня мама. Календарь. Цифры. И каждый раз перед днём Славы в голосе Алисы звучит что-то такое, что Катя вообще не может слушать.

Тишина в квартире была какая-то... объёмная. Не просто отсутствие звука — это присутствие пустоты, которая заполняет пространство как вода. Катя поймала себя на дурацкой мысли: если долго её слушать, дойдёт до горла. Ночь делает мозг странным.

Вода. Ей нужна вода.

Встала. Три шага в коридор, плитка под ногами холодная, кран левый, стакан второй справа — она это знает наощупь, свет не включала. Наливала, и вот в этот момент...

Из детской.

Через стену, через закрытую дверь (Катя всегда закрывает дверь, когда Алисы нет, объяснить не может почему) — раздался звук.

Не скрип, не шорох.

Голос.

Тоненький. Сонный. Алисин.

«Мама... Мам, тут темно...»

Вода в стакане, вода на пальцах. Руки какие-то деревянные, не слушаются — держат стакан, но как будто это делает кто-то другой. В груди что-то ускорилось, туп, туп, туп, не нежно, как в книжке, а по-настоящему, до боли в рёбрах.

Конечно, соседи. Маша, Даша — какая-то девочка сверху, маленькая, тоже просыпается ночью. Или трубы гудят. Или дом сам издаёт звуки, а ночью каждый скрип звучит как конец света. Звук идёт сверху, не из детской. Не может быть из детской.

Стакан на место. Вытерла руки о Славину футболку — та и не вернул, ну и ладно. Коридор. Белая дверь. Микки-Маус на уровне Алисиного роста, глаза штампом. Ручка вниз.

Она стояла минуту, может, полторы. Прислушивалась. Ничего. Даже трубы замолчали. Даже холодильник на секунду замер.

Назад в спальню. Легла. Одеяло до подбородка — дурацкий рефлекс из детства. Закрыла глаза.

«Мама. Открой.»

Отчётливо. Не из-за стены, не сверху. Из-за той двери.

Голос был Алисин. Не похож — именно её, с этой манерой глотать буквы, говорить «аткрой» вместо «открой». Катя узнала бы из миллиона.

Телефон. Руки деревянные, негнущиеся. Набрала номер. Гудок, второй, пятый...

— Алё...

Хриплый, злой.

— Час ночи, Кать. Ты что.

— Алиса. Где.

Пауза. Встал, пошёл проверять. Секунды тянулись как жвачка, как резиновые.

— Спит. В кроватке. Даже не шевельнулась. Ты чего?

— Ничего. Приснилось.

Отбой. Положила телефон.

Тишина.n
Минута, две, пять. Дыхание выравнивалось. Показалось, конечно. Нервы, недосып, пустая квартира. Мозг подставил её голос. Она читала об этом.

«Мам, я пить хочу.»

Катя села в кровати.

Голос из детской. Так близко, что она слышит даже дыхание — мелкое, частое, как после пробуждения. А потом послышалось пение.

Тихое. Знакомое. «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю...» Как пела Катя. С её ошибкой в третьем куплете — она всегда путает строчки, поёт не в том порядке. И этот голос — Алисин, но чуть ниже, чуть медленнее — пел с той же ошибкой.

Катя не пошла к двери.

Не потому что не боялась — боялась до звона в ушах, до животного оцепенения. А потому что поняла: то, что за дверью, знает колыбельную. Знает, как она её поёт. Знает голос Алисы. И оно хочет, чтобы дверь открыли.

Она просидела до утра. Спиной к стене, одеяло на коленях, весь свет включён — люстра, бра, настольная лампа на полу. Звуки прекратились около четырёх. Просто оборвались, как выключили запись.

В семь солнце уже лезло через занавески, холодильник гудел, где-то хлопнула подъездная дверь. Обычное утро.

Она открыла дверь в детскую.

Кроватка. Шкаф. Ковёр с жирафами. Рисунки — Алиса рисовала семью: мама, папа, она посередине, все с ручками-палочками и улыбками. Ничего не изменилось.

Кроме.

Ушастик — плюшевый заяц с оторванным глазом — стоял не на кроватке. Он стоял у двери. Мордой к ручке. Как будто собирался выйти.

И на полу — мокрые следы. Маленькие, детские, босые. От шкафа к двери. Только в одну сторону.

Обратных следов не было.

Катя забрала Алису в тот же день. Слава орал про график и медиатора, про права. Катя не слушала. Она забрала дочь и — вот что странно, вот что не могла потом объяснить никому — не поехала домой.

Гостиница. Три дня. Номер на двоих, третий этаж, вид во двор. Алиса была счастлива — мама, каникулы, можно прыгать на кровати.

На четвёртый день Катя вернулась. Одна.

Квартира пахла, как пахнут пустые места. Пыль, застоявшийся воздух, кисловатое из холодильника. Зашла в детскую.

Заяц лежал в кроватке. Как всегда. Никаких следов — высохли за четыре дня.

Но на обоях, на тех облачках, которые они клеили, когда ещё были «мы», когда планировали второго, Катя увидела новый рисунок. Карандашом. Жирным, детским, на уровне Алисиного роста.

Мама. Папа. Алиса посередине.

И четвёртая фигура. Позади. Выше всех.

Без лица.

Катя сняла другую квартиру на следующий день. Ключи отправила курьером. Даже в подъезд не входила.

А Алиса на новом месте спала спокойно. Только иногда, засыпая, бормотала: «Баю-баюшки-баю...» С той же ошибкой в третьем куплете. С ошибкой, которую Катя ей никогда не пела.

Катя не спрашивала, откуда дочь это знает.

Боялась ответа.

Вера нашла тетрадь третьего дня. Когда двигала холодильник — тот гудел, кстати, противно, как будто болел. За ним: обычная тетрадь, сорок восемь листов, клетка, обложка зелёная, мятая. Никакого имени. Никакого класса.

Просто тетрадь.

Она бы выбросила. Вместе с газетами девяносто второго года, огрызком карандаша, иконкой, прибитой гвоздём. Квартира досталась от троюродной тётки, которую видела раз в жизни (может, два раза?), на похоронах, кажется. Или нет, точно на похоронах — платье запомнила бы. Тётка умерла в январе. Оставила квартиру Вере, потому что больше, видимо, некому было.

Однушка. Первый этаж. Бирюлёво. Окна во двор, и они не открывались — разбухли ли, заколотили ли, Вера не разбиралась. Просто: окна закрыты. Точка.

Тетрадь сунула на подоконник и забыла.

Вспомнила через неделю. Вечер. Горячую воду отключили (опять эта традиция в районе), делать было нечего. Чайник грелся. За стеной — телевизор, звук металлический, дребезжащий, как из жестяной банки. Вера взяла тетрадь, села на табурет (стульев не было) и открыла.

Почерк.

Это зацепило её. Мгновение. Ровный, аккуратный, с нажимом, точно вдавленный в бумагу, буквы как солдатики — одного роста, на одном расстоянии друг от друга. Так пишут отличники. Или люди, которые очень, очень стараются выглядеть нормальными.

«Сочинение. Тема: Как я провёл лето.

Это лето было лучшим в моей жизни. Я провёл его с пользой, как и обещал себе ещё в мае.»

Вера усмехнулась. Школьная тоска — знакомая, как собственные старые сочинения. Про пионерлагерь, про огород у бабушки, про речку с пиявками.

«В июне я занимался коллекцией. Коллекция — это важно. Она требует терпения и внимательности. Нельзя торопиться. Нельзя брать первый попавшийся экземпляр — нужно выбирать. Я выбираю долго. Некоторые скажут — слишком долго. Но это потому, что они не понимают, что такое настоящее качество.»

Бабочки, подумала Вера. Может, марки? Хотя какие марки летом?

«Я научился ждать. Это оказалось самым трудным — труднее, чем всё остальное. Сидеть и смотреть. Не двигаться. Иногда часами. Но когда экземпляр подходящий — ты это чувствуешь сразу. По тому, как он двигается. По тому, как держит голову. По рукам.»

По рукам.

Вера перевернула страницу. Чайник щёлкнул — вскипел. Не встала.

«Июль был жарким. Я ходил к реке каждый день. Не купаться — я не люблю воду, она мне неприятна, всегда была неприятна, с детства, когда мама держала мою голову под краном за двойки. Я ходил наблюдать. У реки всегда есть кто-нибудь интересный.

Там я нашёл экземпляр номер четыре. Она сидела на берегу, одна, и читала книгу. Обложка — жёлтая. Мне понравились её руки. Тонкие. Когда она переворачивала страницы, я видел, как двигаются пальцы. Очень точные движения. Как у часового механизма.

Я подошёл. Спросил, какая книга. Она ответила. Я не запомнил название — это было неважно.»

Экземпляр номер четыре. Она.

Дёрнулось что-то в груди. Не страх. Ещё не совсем. Но то ощущение, что рано или поздно узнаёшь сам не зная как — когда смотрят из-за угла, а ты не обернулась, но шея уже знает, тело знает раньше головы. Это старое, древнее, от обезьян, наверное.

Холодок. Мерзкий. Под рёбрами слева.

«С четвёртым экземпляром я работал аккуратно. Не как с третьим — третий вышел грубо, я торопился, был нетерпелив, результат разочаровал. Разочарование — плохое чувство. Хуже злости. Злость проходит, а разочарование сидит в тебе, как заноза, и ноет. Четвёртый должен был стать лучше.

И стал.

Я пригласил её посмотреть мою коллекцию. Она согласилась. Люди почти всегда соглашаются, если ты улыбаешься правильно. Я долго учился улыбаться правильно — перед зеркалом, в ванной, когда никто не видит. Сначала получалось плохо. Мама говорила, что я похож на волка. Но теперь — хорошо. Теперь мне верят.»

Мама говорила, что я похож на волка.

Вера отложила тетрадь. Встала. Налила чай — руки не тряслись, и это удивило её, как что-то постороннее, будто наблюдала их со стороны, из другой комнаты, из другой жизни.

Вернулась. К тетради. Зачем? Потому что. Потому что нужно было дочитать. Есть такие тексты — не важно, хорошие они или нет, ты уже в них по колено, и бросить — значит оставить дверь открытой. В голове. Навсегда. Будешь лежать ночью и думать: а что там было дальше. А так прочитаешь и закроешь. Забудешь. Наверное.

«Август. Лучший месяц.

Я завершил коллекцию.

Девять экземпляров. Каждый — в отдельной коробке. Коробки я сделал сам, из фанеры. Ошкурил. Покрыл лаком — яхтенным, он не пахнет через сутки. Подписал каждую: дата, место, особые приметы. Всё как полагается. Порядок — это фундамент.

Девятый экземпляр я нашёл случайно. В электричке. Она ехала до Апрелевки — маленькая, тихая, в синем платье с белыми пуговицами. На коленях — пакет с яблоками. Зелёными. Я сел напротив и стал считать пуговицы. Семь.

Она не посмотрела на меня. И это было хорошо. Они не должны смотреть. Если смотрят — всё портится. Взгляд — это контакт, а контакт — это помеха, шум, и трудно объяснить почему, но это так.

На станции мы вышли вместе. Она — к переходу, я — следом. Не близко. Метрах в двадцати. Я умею держать дистанцию.

Яблоки рассыпались. Пакет порвался. Они покатились по асфальту — зелёные, пыльные, стукались друг о друга. Она наклонилась собрать. Я подошёл. Помог. Она сказала «спасибо» — голос как бумага, совсем тихий.

Потом мы шли по дороге. Тополя. Пыль. Жара давила на плечи, и тени от деревьев лежали на асфальте полосами — как решётка.

...

Дальше — не для сочинения.»

Дальше — не для сочинения.

Вера закрыла тетрадь.

Тишина.

Не та, что привычная — мягкая, фоновая, как вата. Другая. Как когда кто-то рядом перестал дышать. Намеренно.

Телевизор за стеной замолчал. Или показалось.

Она посмотрела на обложку. Зелёная. Мятая. Ни имени, ни класса. Ничего.

Но на обратной стороне — раньше не видела, точно не видела, запомнила бы — карандашом, мелко, почти стёртое:

«Кв. 1. Для новой жилицы.»

Квартира номер один.

Её квартира.

Тетрадь выпала. Упала раскрытой — на последней странице, которую Вера пропустила, потому что листы слиплись, и она не заметила, не проверила, а нужно было.

На последней странице — тот же почерк. Ровный, аккуратный, вдавленный в бумагу. Буква к букве, солдатик к солдатику:

«Десятый экземпляр я ещё не нашёл. Но я знаю, где она будет жить. Я оставлю ей эту тетрадь и подожду. Я умею ждать. Я писал об этом выше.

Она прочитает. Испугается. Пойдёт проверять дверь — заперта ли. Дверь заперта. Окна — не открываются.

А потом — услышит.»

Батарея щёлкнула. Металл расширялся от тепла.

Или не от тепла.

Вера стояла посреди кухни, в квартире на первом этаже, с дверью, которую не помнила, запирала ли, с окнами, которые не открываются, и смотрела на тетрадь.

Потом — услышала.

За стеной. Не телевизор. Голос. Негромкий, размеренный, с нажимом — как диктует учитель, или как человек, который долго репетировал эту фразу и наконец произносит её вслух:

«Сочинение. Тема: Как я провёл осень. Начну с октября — с того дня, когда она наконец прочитала тетрадь.»

Чайник остыл.

Впрочем, он и горячим был ни к чёрту.

Сочинение. Тема: «Как я провёл лето». Автор: ███████.

Ну, начну как положено. С вводной части. Галопом по стандартам жанра.

Лето я провёл в Калачёвке. Это примерно двенадцать тысяч жителей, один ресторан, где что-то себе позволяют, и три столовых без них же. Поехал по работе: редакция заказала цикл «Провинциальный вкус» — надо было написать что-то про то, чем питаются люди за пределами Садового кольца. Я согласился. Нужно было уехать. Из Москвы. По личным причинам. Не буду вдаваться — к теме это не относится.

Приехал двадцать третьего июня. Жара была. Тридцать один градус в тени, а тени на привокзальной площадке было просто смешное количество: клён один и козырёк над кассой. Больше ничего. Автобус до центра — туда-сюда, два рейса, всё. Не захотелось ждать. Пошёл пешком, и дело с концом.

Калачёвка пахла — горячей пылью, прежде всего, а ещё чем-то кисленьким, забродившим. Квас, подумал я. Позже разобрался: молокозавод. Закрыли в девяносто восьмом, но аромат — он остался. Как привидение. Запахи живут дольше, чем люди. Меня это поразило; я это запомнил хорошо.

Комнату снял у Тамары Николаевны. Бывший завуч, пенсионерка. Квартира, два номера, первый этаж; кухня с газовой плитой — четыре конфорки, духовка, всё работает. Это было очень важно. Мне нужна кухня. Критик, который не готовит сам, это... ну, как? Как музыкальный критик без слуха. Такие встречаются. Я к ним не отношусь.

Кормила борщом. Каждый день, можете представить. Борщ — посредственный. Свёкла переварена, мясо жилистое, лавровый лист она бросала в конце; от этого горчило. Я молчал. Зачем-то объяснять, если человек не поймёт? Люди вообще не ловят эти оттенки. У них два слова: вкусно или нет. Вот и всё. Спектр цветов они тоже называют светло и темно. Я вижу больше. И в этом, наверное, беда.

* * *

Ресторан назывался «Колос». Сорок мест в зале, скатерти клеёнчатые, пластмассовые цветы около кассы, меню на листах А4 в папках-файловиках. Я первую неделю там жил, собственно. Солянка, шницель, рыба по-польски — хек, если интересно. Плов ещё. Компот из сухофруктов. Вот компот — это да. Оказалось, его готовит не повар; тётя Галя, уборщица. У неё был дар. Сама того не ведала.

Повар — Геннадий Палыч — был просто никакой. Резал как в обиде на продукты. Куски неровные, толщину не держит, равномерной прожарки — ноль. Я подглядывал через окошко раздачи. Он заметил.

— Чего надо? спросил.

— Смотрю, сказал я.

— Нечего смотреть.

Но я же продолжу. Я всегда продолжаю, когда говорят «не надо»; тогда становится — надо. Это так работает.

* * *

Вторую неделю я на рынке провёл. Вот где настоящая Калачёвка, без прикрас. Козлы с прилавками, тенты, пыль на помидорах, молоко из-под коровы в трёхлитровках, вместо крышки — марля. Творог такой, что хочется рыдать. Я не рыдал. Купил два кило.

Познакомился с Лёшей там. Торговал мясом; не магазинным, а своим — ферма у него, за посёлком, семь километров по грунтовке. Свиньи, бычки, куры. Разделывал сам. Его руки — красные, набухшие, под ногтями тёмное — это были руки мастера. Я вижу такое в движении ножа. Одно плавное движение; мясо само расходится. Ни усилия, ни дёрганья.

Мы поговорили. Выпили. И я поехал к нему на ферму.

Вот это момент. С фермы лето по-настоящему началось.

* * *

Ферма стояла где-то в стороне. Соседи в трёх километрах. Тишина — вот не тишина даже, а другие звуки. Куры квохчут, трава от ветра шевелится, калитка скрипит, где-нибудь трактор гудит. Человеческих голосов — нет. Мне нравилось это с первого дня.

Лёша один. Жена ушла давно, позапрошлый год или ещё раньше. Дочь в Ростове; не звонит. Я спросил, зачем столько комнат на одного. Он пожал плечами. Привык, говорит. И налил ещё.

Готовили вместе. Каждый вечер. Он мясо — я остальное. Специи я привез из Москвы: сумах, уцхо-сунели, копчёная паприка, чёрная соль. Он каждую банку нюхал, как человек, открывший материк. Слово «умами» не знал. Я объяснил. Запомнил сразу, с первого раза. Это редко. Это ценно.

* * *

Готовили много. Он забивал быстро, точно. Это как? Не буду описывать — кому-то страшно. Скажу: относился с уважением. Не к самому действию; к тому, что потом станет едой. «Мясо помнит, как с ним обошлись, — говорил. — Ты это чувствуешь, когда ешь». Звучало как деревенский фольклор. Потом я попробовал. И может быть, ерунда, но вкусная ерунда.

Свинина у него была... как описать. Другая. Плотная, розовая, жир тонкий, на сковороде становится прозрачный и хрустит. Не то что магазинная. Я записал: «Л. — лучшее мясо в области?» Потом зачеркнул. Глупо. Или нет. Может, правда.

* * *

В июле приехали рыбаки. Четверо. С палатками, удочками, ящик водки. Встали на берегу — километр от фермы. Шумели там. Лёша нервничал; я сначала не понял почему. Свиньям ведь шум — всё равно. Скоту тем более.

— Они рыбу не так ловят, сказал Лёша.

— Это как?

— Сетями. Нерест же.

В рыбалке я не разбираюсь. Но Лёша разбирается. Пошёл к ним вечером. Я не пошёл; колено болело — ступень крыльца, неудачно наступил. Вернулся три часа спустя. Молча сел, налил, выпил.

— Ну? спросил я.

— Договорились, сказал.

Рыбаки уехали на следующий день. Раньше, чем они собирались — это я знал точно. Палатки стояли утром; к обеду — пусто. Красная «Нива» в грязи у дороги; потом и её нет.

Лёша в тот вечер готовил что-то новое. Не свинину. Не говядину. Я не мог определить. А я почти всё определяю — семнадцать лет в профессии.

— Баранина, сказал он.

Баранов у Лёши не было. Я это знал. Но мясо было потрясающим. Тёмное, плотное, чуть сладковатое; олень, но мягче. Жир белый, без запаха почти. Розмарин, чеснок, чугунная сковорода, капля бальзамика — это было нечто. Я две порции съел.

Не спросил откуда.

Критик не спрашивает откуда. Он смотрит на тарелку. Только на тарелку. Профессиональная этика. Я так себе сказал.

* * *

Август промелькнул. Я написал шесть статей. Про «Колос», про рынок, про Галю с компотом, про Лёшину свинину. Две последних — не отправил. Они были... слишком личные. Нет, не личные. Слишком правдивые. А правда в критике — штука опасная. Ресторатор подтвердит.

Двадцатого августа пропал турист. Грибник из Саратова; выходные, и нет его. Три дня искали; лес прочёсывали, овраги, берег. Ничего. Лёша помогал — уходил рано, возвращался затемно, усталый, в грязи по колено.

С мясом.

— Свинью забил, объяснял он. — Раз уж целый день на поле.

Конечно. Свинью. На том же поле, где искали грибника.

В тот вечер я не ел. Впервые за лето. Живот крутит, сказал, несварение. Лёша смотрел. Долго. Его глаза в керосинке (электричество отключали) — жёлтые. Не карие, не зелёные. Жёлтые. Я раньше этого не видел. Или видел, но не думал.

— Ешь, сказал он.

Это не было просьба. Не приглашение. Это было просто — как «солнце встаёт» или «зимой холодно». Факт. Точка. Не обсуждается.

Я ел.

Вкусно было.

* * *

Уехал двадцать восьмого. Автобус в шесть утра. Лёша не провожал; не его стиль. На столе я записку оставил: «Спасибо за лето. Мясо — лучшее, что я пробовал когда-либо». Подписался. Рядом банку сумаха положил — подарок.

В автобусе меня тошнило. Не от дороги. От запаха. В сумке контейнеры с его «бараниной», фольга, газета. Он дал с собой. Я взял. Два кило, может больше.

Не выбросил.

* * *

Вот, собственно, всё. Сочинение. Как я провёл лето. Тему раскрыл, надеюсь.

Одно хочу добавить: Лёша звонил. На прошлой неделе. Голос — бодрый, спокойный, как всегда. Приеду ли я? Говорит — рецепт новый придумал. Говорит — ты должен попробовать. Оценишь.

Я сказал — да, приеду.

И ведь приду. Вот в чём штука. В этом и есть настоящий ужас; не в том, что Лёша делает, а в том, что я знаю. И всё равно приеду. Потому что мясо было лучшим в моей жизни. Потому что я критик. Профессиональные принципы.

Только то, что на тарелке.

Оценку не нужна.

# Это не любовь

Алина заметила его впервые у «Магнита» на Профсоюзной. Силуэт. Чёрный, неподвижный — из той чёрноты, которая не пропускает свет. Стоял у фонаря, руки вдоль тела, и она подумала: ждёт кого-то. Может быть.

Прошла мимо, не оглянулась.

Купила Шато Тамань брют (почему именно брют — не помнит), пакет замороженной клубники и мартини Бьянку. Потому что пятница. Потому что имеет право. Потому что квартира пустая, и тишина там такая, что, если её не разбавить, совсем оглохнешь. На кассе девочка с косичками всё пробила молча, не глядя. Алина расплатилась, сунула пакет под мышку — холодный, неудобный — и вышла.

Его не было.

Славно.

Мейнкун Филя встретил у двери — ткнулся лбом в лодыжку и рычит, это щенячье, тонкое рычание, хотя животина весит восемь кило, мышцы, шерсть, в целом монстр, но голос жалкий. Алина обернулась. Лестничная площадка, лампа мигает — она всегда мигает, управляйка на неё плевала — и никого. Пусто.

— Хватит, Филь.

Закрыла дверь. Два замка. Цепочка.

Массажное кресло гудело на третьем режиме — том самом, который разминает спину и одновременно делает что-то странное с шеей, непонятное. Алина в нём сидела, ноги поджаты, бокал в руке. Клубника из морозилки вместо льда — розовые кусочки плавали в смеси брюта с мартини, стукались о стекло. Красиво. Глупо, но красиво.

Три недели назад сделала стрижку. Зашла в парикмахерскую на Ленинском в обед, сказала: режьте. Просто срубила косу. Мастер охнула, Алина не охнула. Стало легче. Буквально.

Френч на ногтях уже третий день облезает с большого пальца. Белый кусок болтался, как кость. Посмотрела и подумала: надо переделать. Потом подумала: ей всё равно. Потом осознала, что вообще о ерунде думает, потому что о другом не хочет.

О том, что видела его снова.

Вчера — у подъезда. Позавчера — на остановке через дорогу. Три дня назад — в отражении витрины на Гарибальди; шла мимо цветочного, поправляла шарф, глянула в стекло — и за плечом. Тёмное, ровное, без лица. Обернулась — никого. И в стекле никого.

Может, показалось.

(Не показалось.)

Из колонки — Кино. Старый плейлист, ещё Сережин; удалять не было охоты. Цой пел ровно, без надрыва, почти скучающе:

*«Ты часто проходишь мимо, не видя меня...*
*я стою не дыша...»*

Алина поставила бокал на паркет (без подставки, мать бы убила) и подумала: это про неё. Не про того, кто там снаружи. Про неё. Три месяца ходила мимо — и не видела. Не дышала. Называла это нормальными отношениями.

Потянулась выключить. Не выключила.

*«Я знаю, что ты живёшь в соседнем дворе...»*

Сережа. Три месяца назад она нашла в его телефоне папку. Не фотографии — хуже. Скриншоты. Её геолокация. Маршруты с датами, отметками. График смен в клинике. И таблица в гугл-доке — когда входит, когда выходит, с кем, на какой машине. Двести четырнадцать строк. Представляешь? Двести четырнадцать.

Она не кричала. Не плакала. Просто сказала: уходи. Он ушёл, даже как-то обиженно, будто это она была неправа. Собрал рюкзак, забрал зарядку и уехал к матери в Люберцы.

Потом сообщения. «Я скучаю.» «Ты не понимаешь.» «Между мной и тобой стена, но я подожду.» Алина заблокировала номер. Потом стали приходить с других номеров. Она поменяла сим.

Тогда начался силуэт.

Не была уверена, что это Сережа. В том-то и ужас. Силуэт был неправильный — слишком высокий, узкий, как палка. Сережа среднего роста, широкоплечий, коренастый; этот как жердь, как столб, как нарисованный.

Филя прыгнул на подлокотник — кресло качнулось, скрипнуло — и уставился в окно. Третий этаж; за окном двор, детская площадка, фонарь. Алина смотреть не стала. Отпила. Клубничина стукнулась о губы, ледяная, никакая.

*«А вечером я стою под твоим окном...»*

Встала. Кресло откатилось, ролики скрипнули. Подошла.

Двор. Площадка. Фонарь.

Под фонарём стоял силуэт.

Неподвижный. Руки по швам. Голова — если это была голова — слегка наклонена вправо, как будто слушал. Или принюхивался. Или — вот эта мысль дёрнула что-то под рёбра, в мягкое, в незащищённое — смотрел. Прямо на её окно.

Третий этаж. Двадцать метров. Света в комнате не было — только экран телефона и синий огонёк колонки. Он не мог видеть.

(Смотрел же.)

Алина отступила и задёрнула штору — быстро, рывком, зацепила бокал на полу. Упал, не разбился, покатился, клубничины рассыпались по паркету, розовые камушки.

Телефон загудел. Неизвестный номер. Не взяла. Загудел снова. Не взяла. На третий раз — сообщение.

«Ты сидишь напротив.»

Всё. Четыре слова. Без запятых, без точки.

Но она не сидела напротив. Стояла. И напротив — стена, штора, окно, двор.

(Окно, главное.)

Филя спрыгнул с кресла и ушёл в коридор. Молча. Быстро. Как будто понимал что-то, чего не знала она.

Алина набрала 112. Гудок. Гудок. Гудок. «Ваш звонок важен...» и тишина. Ещё раз. Занято. Ещё раз. «Ваш звонок...»

Стук.

Не в дверь. В окно. Третий этаж.

Не обернулась. Стояла спиной к окну, лицом в коридор, телефон в руке — и ногти с облезшим лаком белели на чёрном чехле, и руки дрожали, и кто-то стучал в окно третьего этажа, мерно, спокойно, как будто просил соли.

Тук. Тук. Тук.

Потом — голос. Из-за стекла, из-за шторы, тихий, почти ласковый.

*«А я дотемна стою и сгораю огнём...*
*И виной тому ты, только ты...»*

Из песни. Той самой.

Помолчал.

— Между мной и тобой, — сказал голос. — Окно.

Филя заорал из коридора — не мяукнул, не рычал, а именно заорал, утробно, как маленький ребёнок. Алина побежала.

Кота в переноску (Филя не сопротивлялся — и это напугало больше всего, потому что он всегда сопротивлялся, однажды медсестре в клинике руку кусал), кроссовки на босу ногу, дверь — открыла.

Лестничная площадка. Лампа мигает. Пусто.

Спустилась на первый, выскочила во двор. Обошла дом. Под её окнами — никого. Фонарь горел, площадка пустая, снег белый, ровный, не тронут; ни следа.

Ни одного следа.

Стояла в кроссовках без носков, в футболке, с котом в переноске, и смотрела на снег под своим окном. Чистый. Гладкий. Как будто никто там никогда не стоял.

Телефон завибрировал.

Сообщение. Тот же номер.

«Не оборачивайся.»

Обернулась.

Фонарь за её спиной мигнул — и в ту щель между светом и темнотой она увидела. Не Сережу. Не человека. Что-то плоское, длинное, тёмное; что-то, у чего не было лица, но была улыбка — от края до края, как трещина в стене.

Фонарь зажёгся.

Никого.

Филя молчал. Алина молчала. Двор молчал.

Она достала телефон и набрала Сережу. Гудок. Два. Три.

— Алё? — Сонный голос. Обычный. Живой. — Алина? Час ночи, ты чего...

— Ты где?

— Дома. У мамы. Сплю. Что случилось?

Повесила трубку.

Не Сережа.

*О-оу, но это не любовь.*

Это другое.

И оно знает её адрес.

Кирилл считал. До ста. Медленно — как учила бабушка, чтобы честно, без жульничества. Лоб вжал в кору берёзы; щекотало, да. И упорно не подглядывал, хотя ну конечно хотелось. Девяносто восемь... девяносто девять... стоп. Сто. Иду.

Нашёл за полчаса — всех, каждого. Лёху позади сарайчика; Даню в смородинных кустах, он там сидел как ненормальный; близнецов в беседке (они вообще не старались); и Вику за бочкой — той, что ловила дождь. Осталась одна. Маша, что семь лет ей было. Белые кроссовки. На футболке единорог, розовый-розовый, выцветший уж совсем после стирок.

— Маш! Ну что ты. Выходи!

Молчание.

Посёлок — «Берёзки» называлась эта дыра, двадцать шесть участков, три улицы, одна колонка с водой — замер, как выключили звук на телевизоре. Даже Пётр Иваныч — пёс у соседей, тот, что лаял на всех подряд — лежал у калитки и даже хвостом не пошевелил.

Искали. Сначала ещё было как игра, весело. Потом — со злостью, настойчиво. Потом уж с фонариками, и мама Маши перестала звать — голос ломался, прерывался на каждом слове, и Кирилл стоял у своей берёзы и думал: я считал неправильно? Слишком быстро? Она не успела? Что я сделал?

Полиция. Одиннадцать ночи. Потом собаки — с утра, когда небо ещё не совсем посветлело. Вертолёт потом, уже в светлое время, когда стало ясно: не в лесу заблудилась, не на чердаке уснула, не в колодец упала. Собаки дошли до канавы за посёлком и встали. Просто стали. Кружили, скулили, падали. Кинолог пожал плечами: бывает. Кирилл не поверил.

День второй.

Полицейский у ворот — рубашка мятая, в пятнах. Кто-то из соседей притащил термос с чаем. Машин папа — большой, молчаливый, он там в Москве работал, на дачу только по выходам, — сидел на крыльце и крутил телефон в руках. Ни слёз. Просто сидел. Мама ходила. Туда-сюда, туда-сюда, шлёпанцы по доскам: шарк-шарк-шарк. Кирилл этот звук слышал сквозь забор и было от него гадко, противнее, чем от чего угодно на свете.

Близнецы уехали. Вика с ними. Даня сказал что-то про цыган, мол, украли; Лёха ему врезал. Кирилл лежал в комнате, потолок весь в пятнах — протечка, видимо, — и слушал, как бабушка на кухне кому-то в трубку: «Да где ж ей. Может, волк? Волки-то давно не ходили, но мало ли...»

На третий день нашли.

Подвал. Заброшенный дом, двухэтажный, кирпич красный, когда-то магазин был или контора, два километра от посёлка по грунтовке, потом поле, потом вышка. Кирилл там бывал один раз — Лёха водил, говорил про привидений; привидений не было, были бутылки разбитые и запах. Они постояли, не пошли внутрь. Лёха тоже не пошёл, хотя делал вид.

Подвал заколочен.

Досками. С наружи. Гвозди — ржавые, толстые, загнуты буквой «Г» с обратной стороны, как это делают когда надолго. Волонтёр — парень лет двадцать пять, камуфляж, рация — услышал стук. Или не стук. Потом говорил: пение. Кто-то напевал.

Отодрали доски. Открыли.

Маша. На полу бетонном, в углу, ноги скрещены, кроссовки — белые, чистые, как вчера из коробки, хотя три дня... три дня прошло. На футболке её единорог. И улыбалась.

— Я спряталась хорошо, да?

Это «да» — с вопросительной интонацией, детское, весёлое, звонкое — Кирилл потом слышал во сне. Четырнадцать лет. Каждый август, без пропусков.

Осмотрели. Цела вся. Здорова. Ни царапины. Ни следов обезвоживания — откуда в запечатанном подвале вода вообще? Ни еды. Ни... ничего такого. Чистая, сытая, как отдохнула девочка семи лет, которая три дня в бетонной коробке без окон провела и не пролила слезинки.

Как вошла — не помнила. Ничего не помнила.

«Я играла. И вот — тут. Тут хорошо было. Тёплый дядя».

Тёплый дядя.

Следователь записал. Перечитал. Поднял глаза. Маша рисовала — дали бумагу, карандаши, она домики рисовала, деревья, солнце. Следователь спросил: какой дядя, какой именно? Маша пожала плечами — мол, тёплый. Рассказывал. Что рассказывал — всякое. Песню пел.

— Какую песню?

— Втюрилась, — сказала Маша и захихикала.

Следователь не понял. Кирилл — понял. «Дора». Та самая песня, что летом из каждого телефона крутилась, из колонок на верандах; Вика включала на повторе, Маша знала слова, подпевала, слова путала, но мелодию держала.

На полу подвала — мелом школьным, белым — рисунок.

Шесть палочек-человечков. Палка-палка-огуречик. Круглые головы. Ноги из палочек. Шесть штук. Кирилл, Лёха, Даня, близнецы, Вика. Или — Кирилл, Лёха, Даня, близнецы, Маша. Не суть. Шесть.

И рядом — седьмой.

В углу, отдельно, крупнее, линии жирнее, мел вдавлен, вламывается в бетон. Без лица. Не в том смысле, что не нарисовано — у других тоже точка-точка-запятая. А в том смысле, что там, где лицо, — пятно. Замазанное. Размазанное. Как будто кто-то нарисовал, потом ладонью по нему прошёл; или не получилось у кого-то, замазал; или не должно было быть вообще.

Эксперты определили: мел простой, школьный, марка «Пегас». В магазинах продаётся. Рисунок мог бы ребёнок сделать. Или кто-то, что ребёнка подделывает. Или вообще кто угодно.

Дом стоял заколоченный уже пять лет. Хозяин — Бурцев Геннадий Петрович — в 2014-м умер, наследники не нашлись. Подвал забили коммунальщики, чтобы бомжи не лезли. Гвозди те самые, ржавые, загнутые, держались крепко. Пожарный, что помогал открывать, сказал: это не вчера заколотили. Минимум три года назад.

Маша не могла войти.

Потому что входа не было. Никакого.

Следствие закрыли через четыре месяца. Вентиляционное отверстие, мол. Двадцать пять на тридцать сантиметров. Маше семь, она худая, мелкая — теоретически да. Теоретически. Отверстие на высоте двух метров от пола, паутина его закрыла давно, лет пять, экспертиза подтвердила — не трогали.

Кирилл вырос.

Институт прошёл, работу нашёл, в Москву переехал, ипотеку взял, кота завёл, девушка была, потом не было, потом опять была. Жизнь нормальная. Бабушка участок продала в 2019-м — миллион двести на чём-то там, она радовалась, а Кирилл подумал: хвала богам, больше не ездить мимо этого дома по грунтовке.

О Маше не думал. Почти. В августе — да, в августе. Когда рано темнеет и в метро кто-нибудь из колонки музыку ловит, и если Дора включится — любая её версия, не обязательно та самая — Кирилл выходил, едва мог, и пешком дальше шёл.

Позапрошлый год. Октябрь. 2024-й. Пивной бар на Маросейке. Он там со знакомыми, «о привет, столько лет не виделись». Лёха там — потолстел, женился, потом развёлся, в логистике работает. Кружка вторая. Третья. Четвёртая.

— Маша помнишь? — спросил вдруг Лёха.

Кирилл кивнул.

— Я её нашёл в ВК. Двадцать два ей сейчас. На психолога учится. Нормальная, фотки, котики, всё как у людей.

— И что?

— Я ей написал. Типа — привет, помнишь Берёзки, как дела.

Лёха замолчал. Пиво допил. На стол кружку поставил.

— Ответила: «Привет! Конечно помню. Мы же не доиграли. Водит Кирилл».

Кирилл засмеялся. Потом остановился.

— Что значит — водит Кирилл?

— Вот так и значит. Водит. Считай до ста.

Посмеялись оба. Допили. Разошлись.

Февраль 2025-го. Кирилл запомнил дату — лифт сломался в этот день, и он девять этажей пакеты тащил. Открыл дверь квартиры. Почувствовал мел. Запах такой, школьный, сухой, пыльный — как в классе пахнет, когда доску моют, или в подъезде, когда дети классики рисуют.

Пакеты на пол.

Коридор. Кухня. Комната. Ванная. Никого. Кот — Шнурок, серый, ему три года — на подоконнике сидел и в стену смотрел. Не в окно. В стену.

— Шнурок, ты чего?

Кот не повернулся.

Запах исчез. Показалось, решил Кирилл. Пиво открыл, ютуб включил, на диван. На экране рекомендации: машина, крипто-подкаст, клип Доры.

Так, без мысли, пальцем ткнул.

«Втюрилась».

Первые аккорды — и Шнурок спрыгнул, в коридор ушёл. Кирилл слушал, было нормально, приятно даже — ностальгия, воспоминания; а потом припев, и он вспомнил — не просто так, телом вспомнил — как стоял у берёзы, лоб в коре, девяносто восемь, девяносто девять, сто.

И звук.

Из коридора. Тихий.

Шёпот.

Наушник снял. Слушает. Ничего. Ветер там, холодильник, сосед сверху ходит — каблуки. Всё как всегда.

Наушник надел.

Шёпот — громче теперь. Из коридора. Или из-под пола. Или из самой стены, из штукатурки, из бетона, из железок внутри. Голос детский; не слова — мелодия. Напевает.

Наушники выдернул.

Тишина.

Встал. Коридор тёмный, длинный, шесть метров до входной двери. На полу — пакеты, которые бросил. И полоса. Белая. Мел. От входа до кухни — тонкая, ровная, как по линейке чертили.

Свет включил.

Полоса исчезла. Или не исчезла совсем — на белом линолеуме просто растворилась, как утро туман на озере. Наклонился. Провёл пальцем. Белый палец. Это был мел.

Шнурок.

В ванной сидел, конкретно в раковине, и уставился на Кирилла жёлтыми круглыми глазами. Не мигал. Вообще ни разу.

Дверь ванной закрыл Кирилл. Вернулся в комнату. На диван упал.

Телефон. Экран вверх. Уведомление ВКонтакте. Сообщение.

Маша.

«Привет, Кирилл! Я в Москве. Давай встретимся? Я по Берёзкам соскучилась. Кстати, ты так и не досчитал. Помнишь? Ты считал до ста. А досчитал до девяноста девяти. Я слышала».

Он не ответил. Просто заблокировал. Переписку удалил вместе со всем остальным.

Спать.

В три часа ночи вытащил его из сна вопль Шнурка. Не мяукал — орал, из живота, так, как коты кричат, когда видят врага, или когда, Кирилл как-то слышал, чувствуют землетрясение начинается.

Встал, включил свет в коридоре, рукой наугад потянулся к выключателю.

На стене, напротив входной двери, — мелом, белым, школьным, марки «Пегас» (помнил такие из детства) — шесть человечков.

И седьмой.

Без лица.

Кирилл стоял, смотрел, что-то думал про себя. Потом — медленно, очень медленно, ногой — стёр. Размазал по всей стене. Замазал в порошок.

Утром стена была чистая. Совсем чистая. Даже мела следа нет.

Позвонил Лёхе.

— Лёх, скидывай ссылку. На Машу. Её страницу.

Лёха скинул.

Удалена.

Набрал в поиске: Мария, её фамилия, год рождения. Ничего. Ноль результатов. В других сетях поискал.

Воздух.

Лёхе написал: «Ты уверен вообще, что с ней переписывался?»

Ответ пришёл через час или больше. Лёха: «Чувак, я вчера всю переписку пересмотрел. Её там нет. Совсем нет. Ни одного сообщения от неё. Я не помню, кому я вообще писал».

Сегодня пятое марта. Час ночи.

Кирилл на диване. Шнурок на подоконнике, в стену смотрит, как в монитор. Телефон молчит, как и надо. В квартире мелом пахнет, этим тошнотворным школьным запахом.

И кто-то — за стеной, может быть, или под полом, или в вентиляции там (кто разберёт), или нигде вообще — напевает тихо.

Девяносто восемь.

Девяносто девять.

...