Лента контента

Пятница. Тринадцатое.

Проснулся в пять пятьдесят восемь. Без будильника — просто. В этот день организм какой-то другой становится, как птица перед перелётом. Знает. Готовится, хотя откуда знает — хз. Будит меня с точностью, которую, кстати, не объяснить.

Е́ноты день рождения мне.

Потянулся в кровати — хруст. Позвонки. Два в шее, один где-то — между лопатками? Или в пояснице? Забыл. Тридцать восемь лет. Не старый (это ведь сейчас не старый?), не совсем молодой тоже. Мать бы сказала «в самом соку» — если б ещё была, конечно. Но это не важно, честное слово.

Встал.

Босиком по линолеуму, холодному до боли — март, дом так и не решил, отапливаться ему или медленно сдыхать; в любом случае холодно — до кухни. Кофе. Растворимый, три ложки без сахара. Дрянь. Но дрянь привычная; это уже не совсем гадость, это почти что уют, если подумать.

Окно. За окном — серь. Не просто серо, а именно серь, как будто тряпкой протёрли стекло и забросили эту тряпку на подоконник, оставили там на века. Ни чёрно-белого снега, ни зелени какой-то; только грязь, лужи, небо цвета кастрюли из алюминия. Мне это нравится. В такую погоду люди не смотрят вокруг — торопятся, капюшоны натягивают, в телефоны уткнулись.

Не видят.

Удобно.

Маска. В коробке из-под кроссовок Adidas, сорок третий номер — сами кроссовки я выкинул давно, а коробка осталась, прижилась на полке. Третья полка, между свитеров. Пластик белый, потрёскалась в двух местах; бурые следы маркера, это я когда-то рисовал на ней что-то, не знаю, страшное или просто дурацкое — вышло нелепо в обоих случаях. Неважно. Главное — лежит там.

Купил на рынке, лет десять тому назад, когда рынки ещё были настоящие, шумные, с DVD-дисками и дешёвыми носками в соседних рядах. «Пятница, 13-е» написано. Смотрел все части тогда. Все. Даже ту, где Джейсон в космосе — да, стыдно, но мне понравилось, честно. И ту, где он с Фредди — бред, конечно, красивый бред, но бред.

Джейсон мне нравится. Не самый страшный в природе; есть пострашнее, конечно. Но честный. Не философничает, не рыдает в конце, не покаивается. Маска. Орудие. Вперёд. Готово.

Уважаю прямоту.

Пила. Бензопила — это, если быть честным, не его инструмент. Техасская резня, это всё Кожаное Лицо, другая франшиза совсем. Но у меня есть своя, Husqvarna, 236-я, в гараже стоит. Покупал для дров, честное слово. Потом подумал: зачем ограничивать себя? День рождения — можно немножко больше позволить, верно?

Дома надеваю маску — минуту всего, перед зеркалом. Проверка. Пластик к лицу прижимается; влажновато, тесновато; дыхание возвращается назад, тёплое и почему-то чужое, как дыхание другого. В зеркале не я. Белое пятно с провалами глаз — и я дёргаюсь каждый раз, хотя знаю же, знаю, что это я. Знаю — а тело не верит. Тело говорит: другой. Чужой. И вот в этом зазоре, между знанием и верой, живёт то, что нужно мне. То, ради чего ждать год стоит.

Весь год я тихий. Примерно тихий. Выхожу в восемь, в шесть возвращаюсь. Тамара Петровна с третьего этажа — «Доброе утро, как давление?» Дима справа, программист в наушниках живёт — киваю, всё. Продавщица в Пятёрочке, рыжая, с родинкой — «Пакет нужен?» Нет, свой есть.

Никто не знает. Не приходит в голову никому.

Это... мощно. Знать о себе то, что другим просто недоступно. Носить это внутри — как лезвие в подкладке пальто. Снаружи образцовый, тихий; а внутри совершенно другой. Может, и не человек вообще. Когда я думаю об этом, ночью, по-настоящему думаю, то мне кажется — не человек.

Вечер идёт.

Десять часов. Кофе в чашке кончился; вторая чашка — тоже гадость. Посуду помыл; я всегда мою перед тем, как выходить, не спрашивайте почему — суеверие просто, ритуал, невроз, наверно. Маска на столе. Пила в багажнике, завёрнута в старое одеяло, чтобы не шумела.

Ключи. Куртка. Перчатки — рабочие, прорезиненные, серые. Ботинки зимние, тяжёлые, хотя весна уже давит в двери, но удобные; следы от них как у каждого второго парня в городе.

Выхожу.

Подъезд. Кошки и хлорка. Лампочка на втором этаже опять спалилась — третий раз за месяц, ТСЖ что-то совсем отвалила. Темновато.

Хорошо.

Двор. Машина. Логан, серебристый, 2019. Таких в Москве... не считал, но много. Ещё один слой, ещё одна маска.

Сажусь. Завожу тихо. Направо. К кольцевой. Потом — за город. Потом —

Ну это уже совсем не ваше дело.

...

А может, рассказать? Стойте. Перелом. День рождения — можно поделиться, наверно. Кое-что. Не всё.

Прошлый год. За МКАДом, лесополоса. Берёзы, темнота полная, камер не видно. Завёл пилу — рёв движка в ночи, как первый аккорд, от которого в груди что-то проворачивается. Мурашки. Маску надел.

И пошёл. Просто шёл.

По тропинке, с рычащей пилой. В темноту.

Пара встретилась. Навстречу. С собакой — шпиц, мелкий, трясущийся как от холода. Фонарик на телефоне качнулся, луч в белый пластик попал, и —

Знаете звук? Когда мозг ещё не обработал? Не крик это. Крик потом приходит. Сначала — тихое «ой». Детское почти. Просто выдох. Потом вопль уже.

Побежали. Оба сразу. Шпиц впереди, визжит, лапки коротенькие, уши назад.

А я между берёз, пила ревёт, и смеюсь — широко, до боли в скулах, до слёз — и было мне хорошо. По-настоящему. Как в детстве, когда свечи задуваешь и точно знаешь: сейчас подарок.

Хороший день. Восемь из десяти. Минус два — батарея села рано. Для чего рано — уточнять не буду.

Позапрошлый. Пионерлагерь заброшенный. Классика; почти пошлость. Бетон сырой, окна разбитые, на стене столовой — «Ленин жив», ирония, учитывая всё. Бродил три часа. Один. С пилой. Никого.

Обидно.

Теперь тридцать восемь. Серьёзно. Не круглая, но весомая цифра. Хочется... аудитории? Зрителей? Нет. Участников. Праздник без гостей — это не праздник.

Место нашёл. Какое — не скажу. Рано. Узнаете. Все узнают. Потом, когда найдут —

Что найдут?

Вопрос.

Полночь едва. В машине. Маска на переднем сиденье, смотрит в потолок пустыми глазницами. Ждёт. Я тоже ждал — весь год ждал, можно ещё полчаса подождать.

Радио. Попсня какая-то. Переключаю. Шум. Ещё. Тишина. Оставлю. Она честнее, чем музыка.

Что самое прикольное?

Вы читаете — и думаете: выдумка. Крипипаста. Страшилка для тех, кто глубоко в ночи телефон не выпускает. Буквы. Пиксели. Ничего.

Может быть.

Либо нет.

Пятница. Тринадцатое. Час ночи. Вы ведь тоже не спите, верно? Сидите, экран в лицо светит, по рукам мурашки, но ведь текст просто, текст, ничего реального, правда же —

Конечно.

Ничего.

Спокойной.

...

Логан. Серебристый. Во дворе.

Вашем.

Шучу.

Или нет.

Без двадцати два ночи. «Магнит» на Лётчика Бабушкина — вы знаете, вот этот самый, что напротив шиномонтажа, за остановкой. Фасад весь мокрый, буквы вывески дёргались в судороге — лампа коротила, и буква «т» мигала, превращая название в какую-то белиберду.

Коля зашёл за пельменями. Просто так, без особой причины.

Двадцать семь лет. Куртка North Face (подделка, он в этом уверен). Наушники — в левом ухе ЛСП булькает, «Безумие». Песню он никогда не любил; просто алгоритм подсунул, а он не переключил — лень, знаете, поздняя ночь, голова не работает.

Внутри запахло хлоркой и ещё чем-то — подтаявшей заморозкой; знаете этот запах? Сладковатый такой, с чем-то подвальным. Люминесцентный свет — злой, не иначе, тот сорт, при котором собственные руки выглядят как руки из анатомички. Коля об этом не думал. О пельменях он думал.

«Сибирская коллекция», полкило, синяя пачка; кетчуп «Хайнц», не острый. И всё. Двадцать секунд в торговом зале.

Никого.

Час сорок ночи, спальный район, народ спит — это нормально. Охранника не видел (может, покурить вышел, может, в подсобке дремлет). Камера над входом смотрела в пол, как виноватая собака; это он заметил.

Касса.

Крайняя правая; одна работала. Женщина под пятьдесят, круги под глазами будто уголём рисовал кто-то, маникюр облупленный, бордовый, на безымянном пальце лак почти совсем исчез. Бейдж: «Галина».

Не поздоровалась.

Пробила два товара — пикнуло, пикнуло; всё логично, два звука.

— Четыреста тридцать два рубля.

Коля приложил карту. Терминал вякнул. Чек пополз — длинный, как всегда в магнитах, реклама, баллы, полоска вверху.

— Пакет нужен?

— Нет.

Сгрёб пельмени и кетчуп, сунул в карманы (куртка позволяла; карманы были как сумки). Чек в кулак — и к выходу.

«Безумие» булькало чем-то потусторонним. Переключил; плейлист кончился. Тишина. Наушник вытащил.

На улице морось, фонарь гудит — вы знаете этот электрический гул, от которого хочется уши заткнуть, да нечем. Лужа с бензиновой плёнкой. Обычность. Абсолютная, стерильная обычность.

Посмотрел на чек. Может, просто. Может, проверить баллы захотел — хотя нет, скорее ни за чем; рука развернула сама.

«МАГНИТ», адрес, дата, время — 01:41. Кассир: Галина С.

Позиции:

1. Свечи церковные, 7 шт. — 189,00
2. Лопата штыковая, 1 шт. — 147,00
3. Верёвка бельевая, 12 м — 96,00

Итого: 432,00 руб.
Оплата: карта *4481
Спасибо за покупку!

Коля перечитал. Медленно — как человек, который видит слово и не может его опознать. Свечи. Лопата. Верёвка. Четыреста тридцать два. Сумма правильная; та самая, что назвала Галина.

Поднял голову.

«Магнит» был закрыт. Не начинал закрываться, не свет гас — закрыт. Двери стеклянные, за ними темнота; ни одного люминесцентного блика, ни красного огонька камеры. Как будто магазин не работал часов шесть; как будто там никого не было всю ночь.

На двери — расписание. Круглосуточно. Понедельник — круглосуточно. Вторник — круглосуточно. Среда (сегодня ведь среда?) — круглосуточно.

Подёргал дверь. Заперто.

В карманах пельмени; он их чувствовал — холодные, тяжёлые, в упаковке. Кетчуп в другом кармане. Он их только что купил. Здесь.

Позвонил на горячую линию. Гудки. Пять, семь, девять. Робот: «Все операторы заняты, ваш звонок очень важен для нас...» Сбросил.

Постоял.

Фонарь гудел. Морось усилась; бензиновая плёнка в луже расплылась, как что-то живое.

Ещё раз посмотрел на чек. Перечитал. Свечи, семь штук. Лопата, одна. Верёвка, двенадцать метров. Почему двенадцать? Не десять, не пятнадцать — двенадцать. Конкретность цифры была хуже всего; за ней стояло знание. Кто-то знал, сколько именно нужно верёвки.

Для чего?

Нет. Не думать. Ошибка кассы. Глюк системы. Чужой чек, предыдущего покупателя. Только... карта *4481 — его. И время — минуту назад.

SMS от банка: «Покупка 432,00 руб. МАГНИТ, ул. Лётч. Бабушкина. 01:41».

Открыл приложение. История операций. Последняя: «МАГНИТ», 432 рубля. Детализация? Недоступна. Только сумма.

Развернулся, чтобы уйти.

И тут он увидел второй чек.

Он лежал на мокром асфальте, прямо под дверью — мятый, намокший; вывалился из-под двери или ветром поднесло, или — нет, не ветром. Наклонился.

Тот же «МАГНИТ». Тот же адрес. Дата — завтрашняя. Время — 01:41.

Кассир: Галина С.

Позиции:

1. Плёнка полиэтиленовая, 3×5 м — 220,00
2. Перчатки латексные, р. L, 1 уп. — 89,00
3. Освежитель воздуха «Лаванда», 2 шт. — 123,00

Итого: 432,00 руб.

Опять четыреста тридцать два.

Выпрямился; ноги как из ваты — не метафора, реально, когда мышцы есть, а опоры нет. Шаг назад. Ещё один.

В тёмном стекле он увидел отражение.

Не своё.

Галина стояла по ту сторону двери. Лицо в паре сантиметров от поверхности, круги под глазами, бордовый маникюр; она смотрела на него. Не мигая. Рот чуть приоткрыт — не улыбка, не гримаса, просто приоткрыт, будто хотела что-то сказать и забыла слово.

Ладонь с облупленным лаком медленно поднялась и легла на стекло изнутри.

Коля побежал.

По Лётчика Бабушкина до перекрёстка, во двор, мимо качелей (скрип — ветер, просто ветер), в подъезд, лифт, четвёртый этаж, дверь, замок.

Дома.

Он стоял в коридоре и дышал; куртку не снял. Пельмени в кармане подтаивали.

В квартире было тихо. Холодильник гудит, кран на кухне капает (прокладку он третий месяц собирается менять). Включил свет везде — коридор, кухня, комната. Сел на табуретку.

Достал чек. Первый, свой.

Свечи. Лопата. Верёвка.

Посмотрел на пельмени. «Сибирская коллекция», полкило, синяя пачка. Кетчуп «Хайнц». Он их точно покупал; пробивала кассирша — пикнуло дважды, помнит ясно.

Но на чеке — другое.

Вдруг подумал: а что, если не чек ошибся? Что, если он ошибся? Что, если стоял у кассы, а на ленте лежали свечи, лопата и верёвка, и он заплатил четыреста тридцать два, и вышел, и в голове его — пельмени, кетчуп, нормальный вечер, а на самом деле...

Посмотрел на свои руки.

Под ногтями правой — земля.

Не помнил откуда.

На кухне капал кран. В наушнике, что лежал в кармане, на самой границе слышимости, что-то играло. Поднёс к уху.

ЛСП. «Безумие».

Он выключил музыку двадцать минут назад.

Телефон на столе, экран тёмный, плеер закрыт. Наушник не был подключён. Но из динамика — тонко, как из-под воды — звучал голос.

«...и я не знаю, где мы...»

Положил наушник на стол. Отодвинулся.

Телефон загорелся. Входящий. Номер — 8-800... «Магнит», горячая линия.

Не брал трубку. Звонок оборвался.

SMS: «Уважаемый покупатель! Вы забыли вашу покупку на кассе №3. Ждём завтра. Галина».

Он перечитал. Ещё раз.

«Ждём завтра».

Встал, подошёл к окну, посмотрел вниз. Двор пустой; качели не скрипят. Фонарь — жёлтый конус света, мокрый асфальт, больше ничего.

А потом на лавочке, прямо под фонарём, увидел пакет. Белый, с красным логотипом.

Он знал содержимое.

Свечи. Лопата. Верёвка.

И второй чек — с завтрашней датой — лежал в его кармане, хотя он помнил точно, что оставил его на асфальте перед дверью магазина.

Кран на кухне перестал капать.

Четырнадцатого февраля Глеб лежал в постели и листал Пикабу.

За окном падал мокрый снег. Часы на телефоне показывали 00:47. Глеб специально не ложился — ждал, пока четырнадцатое наступит и закончится. Ему не нравился этот праздник. Не потому что был один — он давно привык к одиночеству в своей однушке на Бирюлёвской. Просто не нравился. Слишком много розового, слишком много чужого счастья в ленте.

Он написал пост ещё днём. Ироничный, с мемами: «Валентинка от самого себя — лучший подарок». Собрал четыреста плюсов, десяток комментариев. Стандартная история для его аккаунта с тремя тысячами подписчиков. Глеб вёл блог о городских легендах — заброшенные здания Москвы, странные надписи на стенах, фотографии из мест, куда нормальные люди не ходят. Подписчикам нравилось. Глебу тоже.

В 00:52 пришло уведомление.

Комментарий к посту трёхмесячной давности — фотоотчёт из заброшенной больницы в Хлебникове. Глеб открыл. Пользователь с ником «st_valentine_for_you». Аватарка — чёрный квадрат. Дата регистрации — сегодня.

Комментарий состоял из одного слова: «Нашёл».

Глеб фыркнул. Тролли в час ночи — классика. Он нажал «заблокировать» и вернулся к ленте.

Через минуту — новое уведомление. Тот же ник. Тот же пост.

«Ты был там 14 ноября. В 16:20. Третий этаж, палата с разбитым окном».

Глеб перестал скроллить. Он действительно был там четырнадцатого ноября. Это он помнил точно, потому что в тот день у матери был день рождения и он опоздал на ужин. Но время — шестнадцать двадцать? Он посмотрел на свой пост. В нём не было ни дат, ни времени. Только фотографии.

Он снова заблокировал аккаунт.

Следующее уведомление пришло через тридцать секунд.

«st_valentine_for_you».

«Ты оставил след. На подоконнике. Я видел».

Глеб сел на кровати. Сердце стукнуло чуть быстрее. Он вспомнил — да, он присел на подоконник в той палате, чтобы сменить объектив. Но это было три месяца назад. Больница стояла пустой. Он проверял каждый этаж.

Он написал ответ: «Кто ты?»

Ответ пришёл мгновенно, будто его ждали.

«Тот, кого ты сфотографировал».

Глеб открыл свои фотографии из больницы. Пролистал все тридцать семь. Коридоры, палаты, ржавые кровати, облупившаяся краска. Ни одного человека. Он снимал специально, когда никого не было — для атмосферы.

Новый комментарий:

«Фото 23. Левый угол. Увеличь».

Пальцы слегка дрожали, когда Глеб открыл двадцать третью фотографию. Палата с тремя кроватями, потолок в подтёках. Он увеличил левый угол. Тень. Просто тень в углу, где стена встречается с потолком. Он видел это фото сотню раз. Это была обычная тень.

Он увеличил ещё.

Тень имела контур. Плечи. Голова. Чуть наклонённая, будто смотрела на фотографа.

Глеб почувствовал, как холод прошёл по спине — не метафорический, а настоящий, физический, будто кто-то провёл ледяным пальцем от шеи до поясницы.

Он бросил взгляд за окно. Снег. Пустой двор. Фонарь моргает.

Новое уведомление.

«С тех пор я за тобой. Ты же любишь заброшенные места. Я тоже».

Глеб закрыл приложение. Открыл снова. Зашёл в профиль «st_valentine_for_you». Аккаунт существовал. Один пост — опубликован три минуты назад. Без текста. Только фотография.

На фотографии был дом Глеба. Его окна. Снято снаружи, со двора. В одном из окон на пятом этаже горел свет. Его окно. Его свет.

Фото было сделано в 00:51. Минуту назад.

Глеб встал и подошёл к окну. Двор был пуст. Детская площадка, припаркованные машины, снег. Никого.

Он задёрнул штору.

Телефон завибрировал в руке.

«Зачем закрыл? Я не там».

Глеб уставился на экран. Перечитал. Перечитал ещё раз.

Не там.

А где?

Он медленно обвёл взглядом комнату. Стол, компьютер, шкаф с одеждой, дверь в коридор — приоткрыта. За ней темнота. Он всегда оставлял дверь приоткрытой, привычка с детства.

Тишина. Только гудение холодильника на кухне.

Новый комментарий:

«Ты всегда оставляешь дверь открытой. Я заметил».

Глеб бросил телефон на кровать и подошёл к двери. Рывком распахнул. Коридор. Тёмный, узкий, обычный. Вешалка с курткой. Зеркало, в котором он увидел собственное бледное лицо. Входная дверь — закрыта на замок. Он проверил. Закрыта.

Он включил свет в коридоре, на кухне, в ванной. Везде пусто. Разумеется, пусто. Он живёт один. Окна закрыты. Дверь заперта.

Он вернулся в комнату. Взял телефон.

Три новых комментария.

«Ты проверил коридор».

«Включил свет везде».

«Но не посмотрел наверх».

Глеб поднял голову.

Потолок. Белый, обычный, с трещиной в углу, которая была там с момента заселения. Люстра. Ничего.

Он выдохнул. Руки тряслись. Это тролль. Кто-то из соседей. Кто-то, кто видит его окно и угадывает действия. Логическое объяснение. Он цеплялся за него, как за спасательный круг.

Он написал: «Я вызываю полицию».

Ответ: «Не надо. Я не причиню вреда. Я пришёл подарить валентинку. Ты же одинок. Как и я. Как и все, кого забыли в тех местах, куда ты приходишь с камерой».

Глеб заблокировал аккаунт. Выключил телефон.

В квартире стало тихо. Слишком тихо. Холодильник перестал гудеть.

Глеб стоял посреди комнаты и слушал тишину. За окном не было ветра. Снег падал беззвучно. Свет в комнате чуть мигнул — всего на мгновение, как нервный тик.

А потом он услышал звук.

Тихий, почти неразличимый. Как будто кто-то медленно провёл пальцем по обоям. Не в коридоре. Не на кухне. Здесь, в комнате. За его спиной.

Он не обернулся. Не смог. Тело окаменело, как бывает во сне, когда знаешь, что за спиной что-то стоит, но мышцы отказывают.

Звук повторился. Ближе. Лёгкое шуршание, будто что-то скользит по стене, спускаясь от потолка вниз.

Глеб смотрел на своё отражение в чёрном экране выключенного телефона. Комната за его спиной была пуста.

Но в отражении — на самой границе видимости, в том углу потолка, где трещина — что-то было. Что-то тёмное, что не было трещиной. Что-то, что двигалось.

Телефон в его руке включился сам.

На экране — уведомление от Пикабу.

Одно слово:

«Обернись».

Глеб стоял неподвижно. За окном фонарь мигнул и погас. Снег продолжал падать в темноте.

Он так и не обернулся.

Но утром, когда серый февральский свет заполнил комнату, Глеб увидел на стене за кроватью нечто новое. Чуть ниже потолка, в углу, который он боялся проверить ночью, на обоях проступил рисунок. Будто кто-то водил пальцем по стене, оставляя тёмные маслянистые следы.

Сердце. Кривое, детское, с неровными краями.

Внутри — два слова, выведенные тем же тёмным:

«Мой подписчик».

Глеб съехал из квартиры в тот же день. Аккаунт на Пикабу удалил. Камеру продал.

Но иногда, листая ленту с нового аккаунта — просто почитать, не писать — он видит в комментариях чёрный квадрат аватарки. Ник меняется каждый раз. Комментарии всегда под чужими постами, под фотографиями заброшенных мест.

И всегда — одно и то же слово:

«Нашёл».

В поезде Москва — Владивосток в купе никого не должно было быть, кроме меня. Проводница — грузная женщина с усталыми глазами — проверила билеты и подтвердила: все три оставшихся места свободны до самого Новосибирска. Плацкарт, боковушка, третья полка сверху. Зимний рейс, полупустой состав.

Я устроился внизу, выпил чаю из гранёного стакана в подстаканнике, почитал книжку. За окном потянулась темнота — ни огонька, ни деревни. Только снег, чёрные деревья и бесконечное ничто. Колёса стучали свою монотонную колыбельную. Я уснул быстро.

Проснулся в три часа ночи. Не от шума — от тишины. Поезд стоял. Не на станции — за окном не было ни платформы, ни фонарей. Просто встал посреди поля. Двигатель молчал. Колёса молчали. Даже вечный храп из соседнего отсека прекратился.

Абсолютная, ватная тишина.

Я сел на полке и посмотрел наверх. Одеяло на третьей полке — той, которая была пустой — было смято. Подушка сдвинута. Кто-то лежал там.

Оттуда свешивалась рука.

Тонкая, бледная, с длинными пальцами. Она висела неподвижно, как забытая вещь. Я смотрел секунд десять, не дыша. Рука не двигалась.

Я тихо встал. Вагон тёмный — дежурное освещение еле тлело синеватым светом. Подошёл ближе и посмотрел на третью полку.

Там никого не было.

Полка пустая. Одеяло скомкано, но — никого. Рука исчезла. Я потрогал постель. Тёплая. И влажная. Поднёс пальцы к носу.

Сырая земля. Так пахнет глина, когда копаешь яму в ноябре. Густой, минеральный, холодный.

Поезд дёрнулся и тронулся. Вернулся стук колёс, загудел двигатель. Мир ожил. Но запах остался.

Я не лёг. Сидел до рассвета, прижавшись к стене, и смотрел на третью полку. Под утро всё-таки задремал.

Когда открыл глаза, на столике стоял стакан чая в подстаканнике. Горячий. Я его не заказывал. Проводница ещё спала.

На стакане — мокрый отпечаток губ. И на салфетке, придавленной ложкой, процарапано:

«Спасибо за компанию».

Я пошёл к проводнице. Спросил: никто не подсаживался ночью? Нет. А потом спросил другое: бывали ли на этом маршруте случаи?

Она посмотрела долго.

«На этом перегоне, между Балезино и Пермью, поезд иногда останавливается. Сам. Диспетчеры говорят — техническая остановка. Но никто не может объяснить, почему именно там. В девяносто втором на этом участке сошёл с рельсов почтовый состав. Семнадцать человек. Их нашли не сразу. Три дня. Зима. Нашли не всех».

Она помолчала.

«Некоторые пассажиры жалуются на запах. На мокрые следы. На холод. Мы стараемся не продавать места в этом купе на ночные перегоны. Но билетная система... Вам ведь не говорили при покупке?»

Мне не говорили.

Я вернулся в купе. Одеяло на верхней полке было аккуратно сложено. Подушка ровная. Но под моей подушкой лежал старый картонный билет с дыркой от компостера. Маршрут: Балезино — Пермь. Дата: 14 января 1992 года. Место: третья полка.

На обороте — карандашом, детским почерком:

«Мама, мы стоим. Тут темно и холодно. Когда поедем?»

Сдал билет на ближайшей станции. Сел в автобус. В последнюю минуту, схватив сумку, я услышал тихий детский голос с верхней полки:

«Не уходи. Тут так темно».

Я не обернулся.

Прошло три месяца. Я больше не езжу поездами. Но каждую ночь ровно в три телефон показывает уведомление от РЖД. Электронный билет, который я не покупал. Балезино — Пермь. Третья полка. Дата — всегда сегодняшняя.

Удаляю приложение — оно появляется снова.

Вчера пришло с припиской. Сообщение от службы поддержки, которая не существует:

«Ваш попутчик ожидает. Пожалуйста, займите своё место».

А сегодня утром я нашёл на подоконнике своей квартиры — на седьмом этаже, с закрытыми окнами — маленькую горсть земли.

Влажной.

Холодной.

И она пахнет январём девяносто второго года.