Развлекательная лента

Попутчик — далеко

Творческое продолжение поэзии

Это художественная фантазия на тему стихотворения «Людей неинтересных в мире нет» поэта Евгений Александрович Евтушенко. Как бы мог звучать стих, если бы поэт продолжил свою мысль?

Оригинальный отрывок

Людей неинтересных в мире нет.
Их судьбы — как истории планет.
У каждой все особое, свое,
и нет планет, похожих на нее.

А если кто-то незаметно жил
и с этой незаметностью дружил,
он интересен был среди людей
самой неинтересностью своей.

— Евгений Александрович Евтушенко, «Людей неинтересных в мире нет»

Подражание стилю Евгения Евтушенко — поэма о случайном попутчике в плацкартном вагоне, о слове «далеко», о мальчике на перроне и о России, которая всегда длиннее любого поезда.

В плацкарте — душно. Полка третья. Та,
где потолок зубами можно трогать.
Белье казенное. Жара.
И снизу кто-то, коротко: — Далеко.

Мужик. Лицо помятое — не сном,
а жизнью: так мнут газету — прочитали — бросили.
Глаза — не злые. Просто — смотрят. В нем
ни злости нет, ни жалости — ни просьбы —

ничего. Подстаканник. Чай. Молчок.
За окнами — Россия. Длинный вдох:
березы, будки, бабы, переезд, шлагбаум,
собака лает вслед. И — длинный выдох.

И мальчик. На платформе. Машет.

Я сто раз проехал — и сто раз
какой-то мальчик машет с полустанка
поезду. Зачем? — Не знаю. Глаз
не оторвешь. Он машет — спозаранку,

наверно, — и до вечера, — пока
последний поезд не пройдет. А может —
и ночью машет. В темноте. Рука
поднята — как флажок. И это гложет —

зачем-то — необъяснимо.

Мужик достал яйцо. Вареное. Газету
«Труд» постелил под скорлупу.
И чистил — и читал — одновременно.
И скорлупа ложилась поутру

еще свежим — на передовицу, на портреты
каких-то съездов, на чей-то юбилей, —
и я подумал: вот она — страна.
Яйцо на «Труде». Скорлупа — на лицах. И — сильней

любых речей — вот это вот молчание
двух мужиков в плацкартном — на
колесах — государстве.

— Все далеко, — сказал он вдруг, — все — далеко.
Никто не едет — близко. Замечал?

И — правда. Кто из нас — когда-нибудь — недалеко?
Мы все — попутчики. И поезд — длинный. И вокзал

всегда кончается платформой — с мальчиком.
Маши, маши, — мы едем — далеко —
и все — далеко — все — далеко —

и мальчик — машет — машет — машет — машет.

Евтушенко поезд Россия плацкарт попутчик шестидесятники русская поэзия далёко

В поезде Москва — Владивосток в купе никого не должно было быть, кроме меня. Проводница — грузная женщина с усталыми глазами — проверила билеты и подтвердила: все три оставшихся места свободны до самого Новосибирска. Плацкарт, боковушка, третья полка сверху. Зимний рейс, полупустой состав.

Я устроился внизу, выпил чаю из гранёного стакана в подстаканнике, почитал книжку. За окном потянулась темнота — ни огонька, ни деревни. Только снег, чёрные деревья и бесконечное ничто. Колёса стучали свою монотонную колыбельную. Я уснул быстро.

Проснулся в три часа ночи. Не от шума — от тишины. Поезд стоял. Не на станции — за окном не было ни платформы, ни фонарей. Просто встал посреди поля. Двигатель молчал. Колёса молчали. Даже вечный храп из соседнего отсека прекратился.

Абсолютная, ватная тишина.

Я сел на полке и посмотрел наверх. Одеяло на третьей полке — той, которая была пустой — было смято. Подушка сдвинута. Кто-то лежал там.

Оттуда свешивалась рука.

Тонкая, бледная, с длинными пальцами. Она висела неподвижно, как забытая вещь. Я смотрел секунд десять, не дыша. Рука не двигалась.

Я тихо встал. Вагон тёмный — дежурное освещение еле тлело синеватым светом. Подошёл ближе и посмотрел на третью полку.

Там никого не было.

Полка пустая. Одеяло скомкано, но — никого. Рука исчезла. Я потрогал постель. Тёплая. И влажная. Поднёс пальцы к носу.

Сырая земля. Так пахнет глина, когда копаешь яму в ноябре. Густой, минеральный, холодный.

Поезд дёрнулся и тронулся. Вернулся стук колёс, загудел двигатель. Мир ожил. Но запах остался.

Я не лёг. Сидел до рассвета, прижавшись к стене, и смотрел на третью полку. Под утро всё-таки задремал.

Когда открыл глаза, на столике стоял стакан чая в подстаканнике. Горячий. Я его не заказывал. Проводница ещё спала.

На стакане — мокрый отпечаток губ. И на салфетке, придавленной ложкой, процарапано:

«Спасибо за компанию».

Я пошёл к проводнице. Спросил: никто не подсаживался ночью? Нет. А потом спросил другое: бывали ли на этом маршруте случаи?

Она посмотрела долго.

«На этом перегоне, между Балезино и Пермью, поезд иногда останавливается. Сам. Диспетчеры говорят — техническая остановка. Но никто не может объяснить, почему именно там. В девяносто втором на этом участке сошёл с рельсов почтовый состав. Семнадцать человек. Их нашли не сразу. Три дня. Зима. Нашли не всех».

Она помолчала.

«Некоторые пассажиры жалуются на запах. На мокрые следы. На холод. Мы стараемся не продавать места в этом купе на ночные перегоны. Но билетная система... Вам ведь не говорили при покупке?»

Мне не говорили.

Я вернулся в купе. Одеяло на верхней полке было аккуратно сложено. Подушка ровная. Но под моей подушкой лежал старый картонный билет с дыркой от компостера. Маршрут: Балезино — Пермь. Дата: 14 января 1992 года. Место: третья полка.

На обороте — карандашом, детским почерком:

«Мама, мы стоим. Тут темно и холодно. Когда поедем?»

Сдал билет на ближайшей станции. Сел в автобус. В последнюю минуту, схватив сумку, я услышал тихий детский голос с верхней полки:

«Не уходи. Тут так темно».

Я не обернулся.

Прошло три месяца. Я больше не езжу поездами. Но каждую ночь ровно в три телефон показывает уведомление от РЖД. Электронный билет, который я не покупал. Балезино — Пермь. Третья полка. Дата — всегда сегодняшняя.

Удаляю приложение — оно появляется снова.

Вчера пришло с припиской. Сообщение от службы поддержки, которая не существует:

«Ваш попутчик ожидает. Пожалуйста, займите своё место».

А сегодня утром я нашёл на подоконнике своей квартиры — на седьмом этаже, с закрытыми окнами — маленькую горсть земли.

Влажной.

Холодной.

И она пахнет январём девяносто второго года.