Гость в седьмом купе
Я работаю проводником поезда Новосибирск–Адлер двадцать первый год. С девяносто третьего, когда после педа дочка родилась, муж ушел к диспетчерше из Карасука, а свекровь сказала — иди куда хочешь, у меня внучка. Я пошла в проводники. Зарплата маленькая, дорога долгая, но из дома меня в эти годы не очень тянуло.
Знаю каждый сантиметр своих вагонов. Какие купе скрипят, в каком зимой дует из окна, где радиатор греет неравномерно. Помню запахи: на станции Барабинск пахнет омулем, в Татарской — пирожками с картошкой, на Балезино — горячим хлебом.
Люблю свой поезд. Зимой особенно. Зимой пассажир спокойный, без бутылок, тихий, читает или спит. Не то что летом — на Адлер с детьми, с надувными кругами и капризными родителями.
В тот декабрьский рейс — двадцать второго — у меня было полупустое купе. Восемь пассажиров на тридцать шесть мест. Девятый вагон, плацкарт. Я раздала белье, прошлась с углем, поставила чайник.
За окном Барабинская степь, черная, без звезд. Снег летел сбоку, как мука сквозь сито.
Из радио в моей служебке тихо играло:
«Этот поезд в огне,
И нам некуда больше бежать...»
Гребенщиков. Я люблю эту песню. Всегда слушаю в дороге. Мне в ней что-то про мою жизнь — про то, что ехать надо, а куда — давно не важно.
Я прошлась по вагону. Седьмое купе — последнее перед моим. В нем ехать должен был один пассажир: Лазарев И.К., билет до Луги. По ведомости — мужчина, тысяча девятьсот шестьдесят пятого года.
Я заглянула.
В седьмом сидели двое.
Мужчина у окна — высокий, лысоватый, в очках с толстыми стеклами, в сером свитере. Тихий. Читал газету «Гудок» прошлогоднюю. Скользнул на меня взглядом — равнодушным, как на стену.
Второго я не запомнила. Это меня и царапнуло. Я ушла к себе, посмотрела ведомость — один пассажир. Один.
Вернулась. Постучала.
«Извините, у вас попутчик?»
Лазарев поднял глаза.
«Нет, — сказал. — Я один».
Я посмотрела на нижнюю полку напротив. Белье было разложено. Подушка примята.
«А постель кто стелил?»
Он пожал плечами.
«Не знаю. Так было».
Я закрыла дверь.
В служебке посмотрела на себя в зеркало. Лицо усталое. Я давно работаю, у меня бывают видения от недосыпа. Бывает, что слышу детский плач в пустом вагоне. Бывает, чую запах нафталина там, где его не может быть.
Я налила себе чая с лимоном — я всегда пью с лимоном, без сахара, потому что у меня от сахара изжога. Выпила. Пошла дальше.
К утру состав прибыл в Татарскую. Стоянка двадцать пять минут.
Я вышла на платформу — морозец, фонари желтые, бабки с пирожками. Купила два — с картошкой и с капустой.
Когда вернулась в вагон, Лазарева в седьмом не было.
Постель смята. Газета сложена. Чая выпита кружка.
Я посмотрела в ведомость. Лазарев И.К. — билет до Луги. До Луги ехать еще трое суток.
Я пошла по составу. В тамбурах, в туалетах, в соседнем вагоне — никого. Спросила у Раисы из седьмого вагона — она его не видела.
Вернулась в седьмое.
На столике стоял стакан. На дне — лимонная корка.
Я лимон в чай не клала. Никому. Лимон у меня только для себя.
С тех пор каждый раз, когда захожу в седьмое и оно пустое, я смотрю на столик. Иногда там стакан. Иногда корка. Иногда — ровно подмятая подушка.
Коллеги говорят: устала, мать, сорок седьмой год пошел, иди уже в кассу, в кадры, в диспетчерскую — куда угодно с земли.
А я думаю: пока я в поезде, оно со мной едет.
Как я слезу — оно слезет.
И начнет ходить пешком.
Загрузка комментариев...