Лента контента

Прошло два года с тех пор, как Катюша Маслова отказалась от предложения Нехлюдова и осталась в Сибири с Симонсоном. Они жили в маленьком поселении политических ссыльных, и жизнь их была бедна, но исполнена того особенного смысла, который даётся только людям, нашедшим свою правду.

Однажды осенью, когда первый снег уже лёг на сибирскую тайгу, в поселение пришло письмо. Катюша держала его в руках и не решалась открыть — она узнала почерк.

Нехлюдов.

Она не видела его два года, не писала ему, не думала о нём — или думала, но гнала эти мысли, потому что они принадлежали к той, прежней жизни.

«Катерина Михайловна, — писал Нехлюдов, — в ходе моих разысканий я натолкнулся на документы, касающиеся вашего дела. Оказывается, настоящий убийца купца Смелькова — тот лакей, который показывал на вас — давно уже умер на каторге, но перед смертью исповедался священнику и признался во всём. Есть возможность добиться вашей полной реабилитации».

Катюша перечитала письмо несколько раз. Руки её дрожали.

Реабилитация. Снятие судимости. Возможность вернуться в Россию свободным человеком, с чистым именем.

— Что там? — спросил Симонсон, входя в избу.

Она молча протянула ему письмо. Он прочёл, нахмурился.

— Что ты думаешь делать?

— Не знаю, — честно ответила Катюша. — Я не знаю.

Они сидели друг против друга, и между ними было то молчание, которое бывает только между людьми, прожившими вместе трудные годы.

— Если ты хочешь вернуться, — сказал наконец Симонсон, — я пойму. Это твоё право.

— А ты?

— Мой срок ещё не вышел. Да и потом — моя жизнь здесь. Я не могу вернуться к тому, от чего ушёл.

Катюша встала и подошла к окну. За окном была тайга — бесконечная, молчаливая. В этой тайге она обрела себя — новую, очищенную, способную любить и быть любимой.

— Володя, — сказала она, впервые назвав его по имени, — я никуда не поеду. Моя жизнь здесь, с тобой.

Он поднял на неё глаза — серые, спокойные, полные той особенной глубины, которая появляется у людей, много думавших и много страдавших.

— Ты уверена?

— Да. — Она села рядом с ним и взяла его руку. — Реабилитация нужна тем, кому важно мнение света. А мне... мне важно только одно: быть честной перед собой и перед Богом. И я честна.

Она написала Нехлюдову короткий ответ, благодаря его за заботу, но отказываясь от реабилитации. «Моя совесть чиста, — писала она, — а остальное не имеет значения».

Отправив письмо, она почувствовала странную лёгкость — как будто сбросила с плеч последний груз прошлого. Теперь между нею и тем миром, который её отверг, осудил, растоптал, не оставалось ничего — ни обиды, ни надежды, ни страха. Она была свободна.

Вечером в школу пришли дети — чумазые, в рваных тулупах. Катюша раздала им буквари и стала учить читать. «Аз, буки, веди...» — повторяли детские голоса, и в этом хоре было что-то такое чистое, такое обнадёживающее.

Вот она, её настоящая реабилитация. Не бумага с печатью, а эти глаза, эти голоса, эти маленькие люди, которым она открывает мир.

Однажды к ним пришёл странник — старик с длинной белой бородой и ясными глазами. Он шёл из Иерусалима и возвращался домой. Его приняли, накормили, уложили спать. А утром, перед уходом, он долго смотрел на Катюшу и сказал:

— Ты, дочка, много страдала. Но страдание твоё было не зря. Бог смотрит не на то, кем человек был, а на то, кем он стал. А ты стала хорошим человеком.

Он ушёл, и Катюша смотрела ему вслед, и слёзы текли по её щекам — слёзы не горя, а благодарности.

Она вспомнила, как Нехлюдов читал ей Евангелие в тюрьме, как говорил о воскресении души. Тогда она не понимала, о чём он. А теперь поняла.

Воскресение — это не чудо, которое случается однажды. Это выбор, который человек делает каждый день. Выбор — быть живым или мёртвым, свободным или рабом, любящим или ненавидящим.

Она выбрала жизнь.

И жизнь продолжалась — простая, трудная, настоящая. В маленьком сибирском поселении, среди снегов и тайги, бывшая каторжница Катюша Маслова нашла то, что искала всю жизнь: покой. Не покой равнодушия, а покой человека, который знает, зачем живёт.

А большего и не нужно.

Тобольск, 15 марта 187* года.

Сегодня Родион Романович впервые улыбнулся — по-настоящему, не той страшной, кривой улыбкой, которую я так боялась в первые месяцы. Он вернулся с работ, сел у окна и вдруг сказал: «Соня, здёзды ярче, чем в Петербурге». И улыбнулся.

Я не ответила — боялась спугнуть. Только сидела рядом и смотрела на него, и сердце моё билось так сильно, что он, верно, слышал. Два года я ждала этой улыбки. Два года.

* * *

20 марта.

Письмо от Дунечки. Пишет, что Разумихин получил место в журнале, что они ждут ребёнка, что Пульхерия Александровна всё так же слаба, но держится. О брате спрашивает робко, осторожно — знает, что он не любит, когда о нём пишут.

Я прочла ему вслух. Он слушал молча, потом спросил:

— Они счастливы?

— Да, — сказала я. — Очень.

Он кивнул.

— Хорошо. Хоть кто-то.

И ушёл в свой угол, и до вечера не выходил.

* * *

2 апреля.

Весна. Снег ещё лежит, но в полдень тает, и капли падают с крыш, и воздух пахнет чем-то новым — не свободой, нет, но надеждой на неё.

Я работаю швеёй у купчихи Марьи Степановны. Она добрая, платит честно, иногда даёт еду для Родиона. Он не знает — думает, что это я покупаю на свои деньги. Пусть думает.

Деньги, которые присылает Дунечка, я откладываю. На потом. На то время, когда он выйдет и нам надо будет куда-то ехать, где-то жить.

* * *

15 апреля.

Сегодня он говорил со мной. Долго, несколько часов. Рассказывал о своих мыслях — тех страшных мыслях, которые привели его к преступлению.

— Я думал, — говорил он, — что есть люди обыкновенные и необыкновенные. Что необыкновенным всё позволено — ради высокой цели. Что они имеют право переступить... через кровь.

Он замолчал. Потом продолжил:

— Но я ошибся. Не в теории — в себе. Я думал, что я необыкновенный. А оказалось — обыкновенный. Такой же, как все. Со своей совестью, со своим страхом, со своей потребностью в любви и прощении.

— Это не ошибка, — сказала я тихо. — Это правда.

— Какая правда?

— Что все люди обыкновенные. И все необыкновенные. Каждый. Потому что у каждого есть душа.

Он посмотрел на меня странно — так, как смотрел в самом начале, когда я читала ему про Лазаря.

— Ты веришь в это?

— Верю.

— И в меня веришь?

— В тебя больше всего.

* * *

30 апреля.

Он начал читать Евангелие. То самое, которое я привезла из Петербурга, которое лежало под его подушкой все эти годы.

Читает молча, по ночам, когда думает, что я сплю. Но я не сплю — я слышу, как шуршат страницы, как он иногда вздыхает, как шепчет что-то себе под нос.

Я не спрашиваю ни о чём. Пусть сам придёт — когда будет готов.

* * *

10 мая.

Сегодня случилось чудо.

Мы сидели на берегу реки — там, куда выводят каторжных на работы. Он работал весь день, устал, но не хотел уходить. Сидел и смотрел на воду.

И вдруг он взял мою руку.

— Соня, — сказал он, — я не знаю, что будет дальше. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь стать другим человеком. Но я знаю одно: без тебя я бы не выдержал. Без тебя я бы умер — здесь или ещё там, в Петербурге.

Я молчала. Слёзы текли по щекам, но я не вытирала их.

— Ты спасла меня, — продолжал он. — Не от каторги — от меня самого. От той тьмы, которая была внутри. Ты пришла со своим светом — и тьма отступила.

— Это не я, — прошептала я. — Это Бог.

— Может быть. Но Бог послал тебя. Значит, ты — Его посланница.

Он поднёс мою руку к губам и поцеловал.

— Я люблю тебя, Соня.

Я закрыла глаза. Мир кружился вокруг меня — река, небо, его голос.

— И я тебя люблю, Родион. Всегда любила. С самого первого дня.

* * *

20 мая.

Он изменился. Не сразу, не вдруг — но изменился. Стал разговаривать с другими каторжными, помогать тем, кто слабее. Один старик, бывший учитель, учит его греческому — говорит, что у Родиона способности.

— Зачем тебе греческий? — спросила я.

— Хочу читать Новый Завет в подлиннике, — ответил он. — Говорят, переводы многое теряют.

Я не знала, что сказать. Я никогда не думала, что он... что он придёт к этому. Ведь он был такой гордый, такой уверенный в своём неверии.

— Ты веришь теперь? — спросила я осторожно.

Он помолчал.

— Не знаю, как это назвать. Но что-то есть — там, за пределами того, что я понимаю. И я хочу понять. Хочу узнать, что это.

* * *

1 июня.

Лето. Белые ночи здесь не такие, как в Петербурге, — холоднее, строже. Но всё равно светло, и можно читать без свечи до самого утра.

Мы сидим вместе, я шью, он читает. Иногда он поднимает голову и говорит что-нибудь — о прочитанном, о жизни, о будущем.

О будущем — всё чаще.

— Когда я выйду, — говорит он, — мы уедем куда-нибудь далеко. Не в Петербург — там слишком много... воспоминаний. Куда-нибудь на юг, где тепло. Я буду учить детей, ты будешь шить. Мы будем жить тихо, никому не мешая.

Он смотрит на меня и добавляет:

— Если ты захочешь.

Я хочу. Господи, как я хочу.

* * *

15 июня.

Письмо от Пульхерии Александровны. Она умирает — врачи дают ей не больше месяца. Просит сына простить её за что-то, чего я не понимаю. Может быть, за то, что не смогла ему помочь. Может быть, за то, что любила слишком сильно и этой любовью душила.

Я прочла ему. Он плакал — в первый раз за всё время. Плакал долго, молча, уткнувшись лицом в подушку.

Потом сел и написал ответ. Длинный, на нескольких страницах. Я не читала — это только между ним и ей.

— Отправь завтра, — сказал он. — Пусть успеет дойти.

* * *

3 июля.

Пульхерия Александровна скончалась. Письмо дошло — Дунечка пишет, что мать держала его в руках до последней минуты и улыбалась.

Родион молчал весь день. Потом сказал:

— Я убил не только ту старуху, Соня. Я убил свою мать. Своей гордыней, своим преступлением, своим наказанием. Она не пережила этого — даже если врачи говорят о чахотке.

Я не спорила. Он прав — и не прав. Но сейчас ему нужно не правду, а утешение.

— Она простила тебя, — сказала я. — Она любила тебя до конца. И она ждёт тебя там — на небе.

Он посмотрел на меня.

— Ты веришь, что там есть небо?

— Верю.

— И что мы встретимся — все, кого любили?

— Верю.

Он взял мою руку.

— Тогда я тоже хочу верить. Научи меня, Соня. Научи меня верить.

* * *

20 сентября.

Осень. Листья желтеют, ночи становятся длиннее. Скоро зима — долгая, тёмная, сибирская зима.

Но мне не страшно. Потому что он рядом. Потому что он любит меня. Потому что он — другой человек, не тот, который пришёл ко мне в Петербурге со своей страшной тайной.

Он учит греческий. Читает Евангелие. Помогает другим каторжным. Улыбается — иногда.

Ему осталось пять лет. Пять долгих лет в этом холодном месте. Но я буду ждать — как ждала все эти годы.

И когда он выйдет — мы начнём новую жизнь. Вместе.

* * *

25 декабря.

Рождество. В остроге служили молебен, Родиона отпустили на два часа.

Мы стояли рядом в маленькой церкви, среди каторжников и охранников, и слушали, как поёт хор. «Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума...»

Он шептал слова молитвы — не все, только те, которые помнил с детства. Но он шептал. Он молился.

Когда мы вышли, он сказал:

— Знаешь, Соня, я понял кое-что. Воскресение — это не только то, что было с Лазарем. Воскресение — это то, что происходит с каждым человеком, когда он находит в себе силы начать заново. Умереть для прошлого и родиться для будущего.

— И ты... родился?

— Рождаюсь. Медленно, трудно. Но рождаюсь.

Он обнял меня — там, на морозе, на глазах у всех.

— Спасибо тебе, Соня. За всё.

Я прижалась к нему и плакала — от счастья, от горя, от надежды.

От любви.

* * *

31 декабря.

Кончается год. Начинается новый.

Что он принесёт — не знаю. Но я знаю одно: мы вместе. И мы выдержим — что бы ни случилось.

Потому что любовь сильнее смерти. Сильнее греха. Сильнее всего на свете.

Так написано в Евангелии. И я верю.