Лента контента

Нехлюдов закрыл Евангелие и положил его на стол. За окном вагона светало. Поезд шёл через Сибирь, и берёзовые леса, покрытые первым снегом, тянулись бесконечной белой полосой. Он не спал всю ночь, но усталости не чувствовал — напротив, было такое ощущение, будто он проснулся после долгого, тяжёлого, путаного сна, в котором провёл тридцать с лишним лет.

Всё, что составляло прежнюю его жизнь, — имения, деньги, петербургские гостиные, скачки, клуб, связи с женщинами, — всё это стояло теперь перед ним как чужая, нелепая, стыдная история, к которой он не имел отношения, как взрослый человек не имеет отношения к глупостям, сделанным в детстве.

Но одно дело — понять, и совсем другое — делать.

Поезд остановился на маленькой станции. Нехлюдов вышел на платформу. Мороз стоял ядрёный, сибирский, и воздух был такой чистый, что от него покалывало в груди. На платформе толпились арестанты из следующего этапа — серые фигуры в серых халатах, с бритыми головами, кандальные. Конвойный солдат, молодой, розовощёкий, покрикивал на них привычно и равнодушно, как покрикивают на скотину.

Нехлюдов смотрел на этих людей, и то новое чувство, которое открылось ему ночью при чтении Евангелия, заговорило в нём с такою силой, что он должен был сделать над собой усилие, чтобы не подойти к конвойному и не сказать ему... Но что сказать? Что эти люди — такие же люди, как он? Конвойный это знает. Что обращаться с ними надо человечески? Конвойный скажет: «Так точно, ваше сиятельство», — и ничего не изменится.

Нехлюдов вернулся в вагон и сел у окна. Напротив него сидел попутчик — купец из Томска, толстый, с рыжей бородой, в поддёвке, и пил чай из блюдечка, дуя и причмокивая. Купец уже третий день пытался завести разговор, и Нехлюдов третий день уклонялся. Но теперь, после ночи, проведённой с Евангелием, ему вдруг стало стыдно своей замкнутости. Этот человек тоже был ближний. Этот человек тоже был «брат».

— Далеко ли изволите? — спросил купец, обрадовавшись, что Нехлюдов на него посмотрел.

— В Иркутск.

— По делам-с?

Нехлюдов помедлил.

— Можно сказать, что по делам. Я хочу устроить школу. И больницу. Для ссыльных.

Купец перестал дуть на чай и внимательно посмотрел на Нехлюдова.

— Для каторжных, стало быть?

— Для каторжных.

— Гм. — Купец поставил блюдечко на стол. — А позвольте узнать — на какие же средства?

— На свои.

Купец помолчал, пожевал губами.

— Чудно, — сказал он наконец. — Вы, извините, из каких будете? Из дворян?

— Из дворян. Князь Нехлюдов.

— Князь! — Купец всплеснул руками. — Князь — и для каторжных! Ну, матушки мои. Я двадцать пять лет торгую — и в Сибири, и на Волге, и в Москве — а такого не видывал. Каторжные — они, ваше сиятельство, народ пропащий. Им хоть школу, хоть дворец поставь — они украдут и пропьют.

— Вы так думаете?

— Я это знаю-с. Я их видел. Вот, к примеру, был у меня работник, Семён, из поселенцев. Я его взял, кормил, платил — а он у меня из лавки муки три мешка утащил. Три мешка! Вот вам и каторжный.

Нехлюдов слушал, и ему было интересно — не потому, что купец говорил что-то новое (этот довод он слышал сто раз от сенаторов, от генералов, от тётушек), а потому, что он впервые слушал эти слова без раздражения. Раньше такие речи вызывали в нём злобу, презрение к говорящему, желание возразить и доказать. Теперь же он слушал и видел, что купец говорит это не от злости и не от глупости, а от страха. Купец боялся. Он боялся, что мир устроен не так, как он привык думать. Что каторжные — тоже люди. Что Семён украл муку не потому, что он «пропащий», а потому, что был голоден, или несчастен, или потерял надежду.

«И я так же боялся, — подумал Нехлюдов. — Всю жизнь боялся. Только мой страх был одет в другие одежды — в либеральные фразы, в благотворительность, в рассуждения о народе».

— А скажите, — спросил Нехлюдов, — этот ваш Семён — вы знали, за что он в Сибирь попал?

— Знал-с. За убийство. Жену зарубил топором.

— А почему зарубил — знали?

Купец нахмурился.

— Это, ваше сиятельство, не моего ума дело. Зарубил — и баста. Закон есть закон.

— Но вам не было любопытно?

Купец помолчал и вдруг сказал, понизив голос:

— Была у ней, у жены-то его, связь. С урядником. Семён узнал — ну, и... Я к чему это: пропащий-то он пропащий, а жалко его было. Работник он был хороший. Тихий такой, смирный. И руки золотые. Он мне полку в лавке сделал — до сих пор стоит, не шатается.

Нехлюдов улыбнулся. Вот оно — то самое. Жалко. Даже этот купец, который говорит «пропащий народ» и «закон есть закон», — даже он чувствует жалость. Потому что нельзя не чувствовать. Потому что это заложено в человеке глубже, чем страх, глубже, чем привычка, глубже, чем выгода.

Поезд тронулся. За окном снова потянулись леса, белые, бесконечные, молчаливые. Нехлюдов думал о том, что ему предстоит. Он знал, что будет трудно. Он знал, что чиновники будут ставить препятствия, что деньги будут уходить неизвестно куда, что каторжные будут относиться к нему с недоверием, что либеральные друзья назовут его чудаком, а консервативные — опасным человеком. Он всё это знал.

Но он знал и другое: что нельзя не делать того, что считаешь правильным, только потому, что это трудно. Это было бы то же, что не дышать, потому что воздух холодный.

В Иркутск он приехал через три дня. Город был грязный, деревянный, пыльный летом и снежный зимой, и пахло в нём навозом и дёгтем. Нехлюдов остановился в гостинице, умылся, переоделся и пошёл к губернатору.

Губернатор, генерал-лейтенант Корнилов, принял его в кабинете, обитом зелёным сукном. Это был высокий, сухой человек с седыми бакенбардами и утомлёнными глазами. Он слушал Нехлюдова молча, постукивая карандашом по столу, и лицо его не выражало ничего — ни сочувствия, ни враждебности, ни удивления.

— Школа для ссыльных, — повторил он, когда Нехлюдов закончил. — Князь, вы понимаете, что вы просите?

— Понимаю.

— Я не буду вам мешать, князь, — сказал он наконец. — Но и помогать не буду. Делайте на свои средства, под свою ответственность. И имейте в виду: первый же случай побега — и я закрою вашу школу.

Нехлюдов поблагодарил и вышел. На улице он остановился и вдохнул морозный воздух. Ему было хорошо. Не радостно — радость была бы неуместна, — а именно хорошо, так, как бывает человеку, который наконец делает то, что должен делать.

И, идя по деревянным мосткам иркутской улицы, мимо лавок, мимо саней, мимо баб с вёдрами на коромыслах, мимо солдат и чиновников, — он думал о том, что если хотя бы один человек из тех, кого он встретит в остроге, выйдет оттуда другим, — не потому что его заставили, а потому что он сам захотел, — то вся эта затея стоила того. А если не выйдет — всё равно стоила. Потому что дело не в результате. Дело в том, чтобы не отворачиваться.

Прошло три месяца с тех пор, как Дмитрий Иванович Нехлюдов простился с Катюшей на этапе, и каждый день этих месяцев был для него днём нового рождения. Он шёл пешком из Иркутска во Владивосток, следуя за партией ссыльных, в которой находились политические, ставшие теперь его друзьями.

Сибирский тракт расстилался перед ним бесконечной лентой, и странное чувство — не то свободы, не то обречённости — владело его душой. Нехлюдов понимал, что прежняя жизнь его кончилась навсегда, что возврата к петербургским гостиным, к московскому имению нет и быть не может. Но это сознание не угнетало его, а напротив — наполняло тем особенным спокойствием, которое он испытывал только в детстве, когда мир казался простым и ясным.

— Дмитрий Иванович! — окликнул его Симонсон, тот самый политический, который увёз с собою Катюшу. — Вы нынче опять не спали?

Нехлюдов обернулся. Симонсон догонял его большими шагами, и лицо его выражало то обычное для него сочетание упрямства и доброты, которое делало его похожим на упорного, но доброго быка.

— Спал, — ответил Нехлюдов. — Но проснулся рано. Здесь, в Сибири, я сплю лучше, чем спал когда-либо.

— Это воздух, — сказал Симонсон. — И труд. Человек должен трудиться.

Они пошли рядом. Впереди тянулась партия арестантов, и звон кандалов мешался с утренним пением птиц. Конвойные солдаты шли по бокам, но без той злобы, которую Нехлюдов видел в начале пути: даже они, казалось, смягчились в этой бескрайней земле.

— Я получил письмо от Катерины Михайловны, — сказал вдруг Симонсон, и Нехлюдов почувствовал, как что-то дрогнуло в его груди. — Она просила передать вам поклон.

— Благодарю вас, — ответил Нехлюдов. — Как она?

— Хорошо. Работает в больнице при поселении. Доктор говорит, что у неё дар — больные её любят.

Нехлюдов кивнул. Он знал, что Катюша нашла своё место, и это знание было для него источником тихой радости, не похожей на ту мучительную любовь, которую он испытывал прежде. То, что связывало их теперь, было чем-то большим, чем любовь, — это было общее понимание жизни, общее движение к свету.

— Симонсон, — сказал он после долгого молчания, — вы счастливы?

Симонсон посмотрел на него с удивлением.

— Счастлив? — переспросил он. — Я не думаю о счастье. Я думаю о том, что нужно делать.

— Но разве это не одно и то же?

Симонсон задумался.

— Может быть, — сказал он наконец. — Может быть, вы правы.

Они прошли ещё версту, и Нехлюдов думал о том странном пути, который привёл его сюда. Он вспоминал себя — того себя, который сидел в присяжных и увидел Катюшу на скамье подсудимых. Он вспоминал своё первое потрясение, свой стыд, свою решимость исправить содеянное зло. И он понимал теперь, что всё это было только началом, только первыми шагами на пути, который не имел конца.

«Евангелие, — думал он, — учит нас прощать. Но прощение — это не забвение зла, а понимание его. Понять — значит увидеть в другом человеке такого же человека, как ты сам, со всеми его слабостями и возможностями. И когда ты понимаешь это, ты уже не можешь ненавидеть».

К полудню партия остановилась на отдых у небольшой деревни. Крестьяне вышли смотреть на арестантов, и их лица выражали то сочувствие, которое Нехлюдов видел на всём протяжении пути. Здесь, в Сибири, каторжников не боялись и не презирали — их жалели, как жалеют несчастных, попавших в беду.

Одна старуха подошла к Нехлюдову и протянула ему краюху хлеба.

— Поешь, барин, — сказала она. — Вижу, что барин, хоть и одет, как все.

— Благодарю вас, — ответил Нехлюдов, принимая хлеб. — Но я не арестант. Я иду добровольно.

Старуха посмотрела на него с удивлением.

— Добровольно? — переспросила она. — Зачем же добровольно?

Нехлюдов не знал, что ответить. Как объяснить этой простой женщине то, что он сам понимал только сердцем, а не разумом?

— Так нужно, — сказал он наконец.

Старуха кивнула.

— Коли нужно, стало быть, нужно, — согласилась она. — Господь, он знает.

Она перекрестила его и ушла, и Нехлюдов долго смотрел ей вслед, чувствуя, как глаза его наполняются слезами. Вот она, истинная вера, думал он. Не та вера, которой учат в церквах, с её обрядами и догматами, а простая, детская вера в то, что мир имеет смысл, что страдания не напрасны, что добро побеждает.

Вечером, когда партия остановилась на ночлег в пространном бараке, к Нехлюдову подошёл молодой политический по фамилии Крылов, с которым он успел сблизиться за время пути.

— Дмитрий Иванович, — сказал Крылов, — я хотел спросить вас... Вы читали Евангелие, которое носите с собой?

— Читаю каждый день, — ответил Нехлюдов.

— И что же вы там находите? — спросил Крылов с тем полуироническим выражением, которое было свойственно молодым революционерам. — Смирение? Покорность?

Нехлюдов улыбнулся.

— Нет, — сказал он. — Я нахожу там правду. Ту самую правду, которую вы ищете в своих политических доктринах, только выраженную проще и яснее.

— Какую же правду?

— Что все люди равны. Что богатство есть зло. Что нельзя служить Богу и мамоне. Что нужно любить ближнего, как себя.

Крылов задумался.

— Но ведь это только слова, — сказал он. — А мы хотим дела. Мы хотим изменить мир.

— И я хочу изменить мир, — ответил Нехлюдов. — Только я начинаю с себя. Нельзя изменить мир, не изменив себя. Это главный закон.

— Вы думаете, что если каждый изменит себя, мир изменится сам собой?

— Да, — сказал Нехлюдов. — Именно так. Мир есть отражение людей, которые в нём живут. Если люди станут лучше, мир станет лучше. Это неизбежно.

Крылов покачал головой.

— Это слишком медленно, — сказал он. — Люди страдают сейчас. Они не могут ждать.

— Но разве ваш путь быстрее? — спросил Нехлюдов. — Разве революции не приносят новых страданий? Разве насилие не порождает новое насилие?

Он говорил мягко, без желания спорить, и Крылов почувствовал это.

— Может быть, вы правы, — сказал он задумчиво. — Может быть... Но я не могу просто сидеть и ждать. Я должен что-то делать.

— И вы делаете, — сказал Нехлюдов. — Вы здесь, в кандалах, за свои убеждения. Это уже много. Это уже жертва.

Они замолчали, и в тишине было слышно только тяжёлое дыхание спящих арестантов да далёкий вой волков.

Нехлюдов лёг на нары и закрыл глаза, но сон не шёл к нему. Он думал о своей жизни — о том, как странно и неожиданно она повернулась. Он, князь Нехлюдов, владелец тысяч десятин земли, лежал теперь на тюремных нарах, среди воров и убийц, среди политических и бродяг — и чувствовал себя на своём месте.

Он вспомнил тётушек — Софью Ивановну и Марью Ивановну, которые умерли, так и не поняв его решения раздать землю крестьянам. Он вспомнил Мисси Корчагину, которая, вероятно, давно вышла замуж за какого-нибудь сановника и ведёт ту пустую светскую жизнь, от которой он бежал. Он вспомнил друзей молодости, их споры о добре и зле, их мечты о справедливости — и думал о том, как далеко он ушёл от всего этого.

Но более всего он думал о Катюше — о той Катюше, которую погубил в юности, и о той, которую встретил на суде, и о той, которую видел в последний раз три месяца назад, уходящей по этапу рядом с Симонсоном. Три разных женщины — и одна судьба, связанная с его судьбой навеки.

«Странно, — думал он, — что я не чувствую ревности к Симонсону. Странно, что я рад тому, что она нашла человека, который любит её. Может быть, это и есть настоящая любовь — желать счастья другому, даже если это счастье не с тобой?»

Он заснул под утро и видел сон — простой и светлый сон о поле, залитом солнцем, о детях, играющих на лугу, о мире, в котором нет ни богатых, ни бедных, ни господ, ни рабов. И когда он проснулся, то первое, что увидел, был рассвет над сибирской тайгой — розовый, чистый, обещающий новый день.

Партия снова тронулась в путь, и Нехлюдов шёл вместе со всеми, и шаги его были легки, несмотря на усталость. Он знал теперь, что жизнь его не кончена, а только начинается, что всё пережитое было лишь подготовкой к чему-то большему, чему он ещё не мог дать названия.

И слова Евангелия, которые он читал накануне, звучали в его душе: «Придите ко Мне все труждающиеся и обременённые, и Я успокою вас». Он шёл, и ему было легко, и солнце поднималось над тайгой, и птицы пели, и даже звон кандалов казался ему музыкой — музыкой свободы, которую нельзя отнять никакими цепями.

Прошло два года с тех пор, как Катюша Маслова отказалась от предложения Нехлюдова и осталась в Сибири с Симонсоном. Они жили в маленьком поселении политических ссыльных, и жизнь их была бедна, но исполнена того особенного смысла, который даётся только людям, нашедшим свою правду.

Однажды осенью, когда первый снег уже лёг на сибирскую тайгу, в поселение пришло письмо. Катюша держала его в руках и не решалась открыть — она узнала почерк.

Нехлюдов.

Она не видела его два года, не писала ему, не думала о нём — или думала, но гнала эти мысли, потому что они принадлежали к той, прежней жизни.

«Катерина Михайловна, — писал Нехлюдов, — в ходе моих разысканий я натолкнулся на документы, касающиеся вашего дела. Оказывается, настоящий убийца купца Смелькова — тот лакей, который показывал на вас — давно уже умер на каторге, но перед смертью исповедался священнику и признался во всём. Есть возможность добиться вашей полной реабилитации».

Катюша перечитала письмо несколько раз. Руки её дрожали.

Реабилитация. Снятие судимости. Возможность вернуться в Россию свободным человеком, с чистым именем.

— Что там? — спросил Симонсон, входя в избу.

Она молча протянула ему письмо. Он прочёл, нахмурился.

— Что ты думаешь делать?

— Не знаю, — честно ответила Катюша. — Я не знаю.

Они сидели друг против друга, и между ними было то молчание, которое бывает только между людьми, прожившими вместе трудные годы.

— Если ты хочешь вернуться, — сказал наконец Симонсон, — я пойму. Это твоё право.

— А ты?

— Мой срок ещё не вышел. Да и потом — моя жизнь здесь. Я не могу вернуться к тому, от чего ушёл.

Катюша встала и подошла к окну. За окном была тайга — бесконечная, молчаливая. В этой тайге она обрела себя — новую, очищенную, способную любить и быть любимой.

— Володя, — сказала она, впервые назвав его по имени, — я никуда не поеду. Моя жизнь здесь, с тобой.

Он поднял на неё глаза — серые, спокойные, полные той особенной глубины, которая появляется у людей, много думавших и много страдавших.

— Ты уверена?

— Да. — Она села рядом с ним и взяла его руку. — Реабилитация нужна тем, кому важно мнение света. А мне... мне важно только одно: быть честной перед собой и перед Богом. И я честна.

Она написала Нехлюдову короткий ответ, благодаря его за заботу, но отказываясь от реабилитации. «Моя совесть чиста, — писала она, — а остальное не имеет значения».

Отправив письмо, она почувствовала странную лёгкость — как будто сбросила с плеч последний груз прошлого. Теперь между нею и тем миром, который её отверг, осудил, растоптал, не оставалось ничего — ни обиды, ни надежды, ни страха. Она была свободна.

Вечером в школу пришли дети — чумазые, в рваных тулупах. Катюша раздала им буквари и стала учить читать. «Аз, буки, веди...» — повторяли детские голоса, и в этом хоре было что-то такое чистое, такое обнадёживающее.

Вот она, её настоящая реабилитация. Не бумага с печатью, а эти глаза, эти голоса, эти маленькие люди, которым она открывает мир.

Однажды к ним пришёл странник — старик с длинной белой бородой и ясными глазами. Он шёл из Иерусалима и возвращался домой. Его приняли, накормили, уложили спать. А утром, перед уходом, он долго смотрел на Катюшу и сказал:

— Ты, дочка, много страдала. Но страдание твоё было не зря. Бог смотрит не на то, кем человек был, а на то, кем он стал. А ты стала хорошим человеком.

Он ушёл, и Катюша смотрела ему вслед, и слёзы текли по её щекам — слёзы не горя, а благодарности.

Она вспомнила, как Нехлюдов читал ей Евангелие в тюрьме, как говорил о воскресении души. Тогда она не понимала, о чём он. А теперь поняла.

Воскресение — это не чудо, которое случается однажды. Это выбор, который человек делает каждый день. Выбор — быть живым или мёртвым, свободным или рабом, любящим или ненавидящим.

Она выбрала жизнь.

И жизнь продолжалась — простая, трудная, настоящая. В маленьком сибирском поселении, среди снегов и тайги, бывшая каторжница Катюша Маслова нашла то, что искала всю жизнь: покой. Не покой равнодушия, а покой человека, который знает, зачем живёт.

А большего и не нужно.

Тобольск, 15 марта 187* года.

Сегодня Родион Романович впервые улыбнулся — по-настоящему, не той страшной, кривой улыбкой, которую я так боялась в первые месяцы. Он вернулся с работ, сел у окна и вдруг сказал: «Соня, здёзды ярче, чем в Петербурге». И улыбнулся.

Я не ответила — боялась спугнуть. Только сидела рядом и смотрела на него, и сердце моё билось так сильно, что он, верно, слышал. Два года я ждала этой улыбки. Два года.

* * *

20 марта.

Письмо от Дунечки. Пишет, что Разумихин получил место в журнале, что они ждут ребёнка, что Пульхерия Александровна всё так же слаба, но держится. О брате спрашивает робко, осторожно — знает, что он не любит, когда о нём пишут.

Я прочла ему вслух. Он слушал молча, потом спросил:

— Они счастливы?

— Да, — сказала я. — Очень.

Он кивнул.

— Хорошо. Хоть кто-то.

И ушёл в свой угол, и до вечера не выходил.

* * *

2 апреля.

Весна. Снег ещё лежит, но в полдень тает, и капли падают с крыш, и воздух пахнет чем-то новым — не свободой, нет, но надеждой на неё.

Я работаю швеёй у купчихи Марьи Степановны. Она добрая, платит честно, иногда даёт еду для Родиона. Он не знает — думает, что это я покупаю на свои деньги. Пусть думает.

Деньги, которые присылает Дунечка, я откладываю. На потом. На то время, когда он выйдет и нам надо будет куда-то ехать, где-то жить.

* * *

15 апреля.

Сегодня он говорил со мной. Долго, несколько часов. Рассказывал о своих мыслях — тех страшных мыслях, которые привели его к преступлению.

— Я думал, — говорил он, — что есть люди обыкновенные и необыкновенные. Что необыкновенным всё позволено — ради высокой цели. Что они имеют право переступить... через кровь.

Он замолчал. Потом продолжил:

— Но я ошибся. Не в теории — в себе. Я думал, что я необыкновенный. А оказалось — обыкновенный. Такой же, как все. Со своей совестью, со своим страхом, со своей потребностью в любви и прощении.

— Это не ошибка, — сказала я тихо. — Это правда.

— Какая правда?

— Что все люди обыкновенные. И все необыкновенные. Каждый. Потому что у каждого есть душа.

Он посмотрел на меня странно — так, как смотрел в самом начале, когда я читала ему про Лазаря.

— Ты веришь в это?

— Верю.

— И в меня веришь?

— В тебя больше всего.

* * *

30 апреля.

Он начал читать Евангелие. То самое, которое я привезла из Петербурга, которое лежало под его подушкой все эти годы.

Читает молча, по ночам, когда думает, что я сплю. Но я не сплю — я слышу, как шуршат страницы, как он иногда вздыхает, как шепчет что-то себе под нос.

Я не спрашиваю ни о чём. Пусть сам придёт — когда будет готов.

* * *

10 мая.

Сегодня случилось чудо.

Мы сидели на берегу реки — там, куда выводят каторжных на работы. Он работал весь день, устал, но не хотел уходить. Сидел и смотрел на воду.

И вдруг он взял мою руку.

— Соня, — сказал он, — я не знаю, что будет дальше. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь стать другим человеком. Но я знаю одно: без тебя я бы не выдержал. Без тебя я бы умер — здесь или ещё там, в Петербурге.

Я молчала. Слёзы текли по щекам, но я не вытирала их.

— Ты спасла меня, — продолжал он. — Не от каторги — от меня самого. От той тьмы, которая была внутри. Ты пришла со своим светом — и тьма отступила.

— Это не я, — прошептала я. — Это Бог.

— Может быть. Но Бог послал тебя. Значит, ты — Его посланница.

Он поднёс мою руку к губам и поцеловал.

— Я люблю тебя, Соня.

Я закрыла глаза. Мир кружился вокруг меня — река, небо, его голос.

— И я тебя люблю, Родион. Всегда любила. С самого первого дня.

* * *

20 мая.

Он изменился. Не сразу, не вдруг — но изменился. Стал разговаривать с другими каторжными, помогать тем, кто слабее. Один старик, бывший учитель, учит его греческому — говорит, что у Родиона способности.

— Зачем тебе греческий? — спросила я.

— Хочу читать Новый Завет в подлиннике, — ответил он. — Говорят, переводы многое теряют.

Я не знала, что сказать. Я никогда не думала, что он... что он придёт к этому. Ведь он был такой гордый, такой уверенный в своём неверии.

— Ты веришь теперь? — спросила я осторожно.

Он помолчал.

— Не знаю, как это назвать. Но что-то есть — там, за пределами того, что я понимаю. И я хочу понять. Хочу узнать, что это.

* * *

1 июня.

Лето. Белые ночи здесь не такие, как в Петербурге, — холоднее, строже. Но всё равно светло, и можно читать без свечи до самого утра.

Мы сидим вместе, я шью, он читает. Иногда он поднимает голову и говорит что-нибудь — о прочитанном, о жизни, о будущем.

О будущем — всё чаще.

— Когда я выйду, — говорит он, — мы уедем куда-нибудь далеко. Не в Петербург — там слишком много... воспоминаний. Куда-нибудь на юг, где тепло. Я буду учить детей, ты будешь шить. Мы будем жить тихо, никому не мешая.

Он смотрит на меня и добавляет:

— Если ты захочешь.

Я хочу. Господи, как я хочу.

* * *

15 июня.

Письмо от Пульхерии Александровны. Она умирает — врачи дают ей не больше месяца. Просит сына простить её за что-то, чего я не понимаю. Может быть, за то, что не смогла ему помочь. Может быть, за то, что любила слишком сильно и этой любовью душила.

Я прочла ему. Он плакал — в первый раз за всё время. Плакал долго, молча, уткнувшись лицом в подушку.

Потом сел и написал ответ. Длинный, на нескольких страницах. Я не читала — это только между ним и ей.

— Отправь завтра, — сказал он. — Пусть успеет дойти.

* * *

3 июля.

Пульхерия Александровна скончалась. Письмо дошло — Дунечка пишет, что мать держала его в руках до последней минуты и улыбалась.

Родион молчал весь день. Потом сказал:

— Я убил не только ту старуху, Соня. Я убил свою мать. Своей гордыней, своим преступлением, своим наказанием. Она не пережила этого — даже если врачи говорят о чахотке.

Я не спорила. Он прав — и не прав. Но сейчас ему нужно не правду, а утешение.

— Она простила тебя, — сказала я. — Она любила тебя до конца. И она ждёт тебя там — на небе.

Он посмотрел на меня.

— Ты веришь, что там есть небо?

— Верю.

— И что мы встретимся — все, кого любили?

— Верю.

Он взял мою руку.

— Тогда я тоже хочу верить. Научи меня, Соня. Научи меня верить.

* * *

20 сентября.

Осень. Листья желтеют, ночи становятся длиннее. Скоро зима — долгая, тёмная, сибирская зима.

Но мне не страшно. Потому что он рядом. Потому что он любит меня. Потому что он — другой человек, не тот, который пришёл ко мне в Петербурге со своей страшной тайной.

Он учит греческий. Читает Евангелие. Помогает другим каторжным. Улыбается — иногда.

Ему осталось пять лет. Пять долгих лет в этом холодном месте. Но я буду ждать — как ждала все эти годы.

И когда он выйдет — мы начнём новую жизнь. Вместе.

* * *

25 декабря.

Рождество. В остроге служили молебен, Родиона отпустили на два часа.

Мы стояли рядом в маленькой церкви, среди каторжников и охранников, и слушали, как поёт хор. «Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума...»

Он шептал слова молитвы — не все, только те, которые помнил с детства. Но он шептал. Он молился.

Когда мы вышли, он сказал:

— Знаешь, Соня, я понял кое-что. Воскресение — это не только то, что было с Лазарем. Воскресение — это то, что происходит с каждым человеком, когда он находит в себе силы начать заново. Умереть для прошлого и родиться для будущего.

— И ты... родился?

— Рождаюсь. Медленно, трудно. Но рождаюсь.

Он обнял меня — там, на морозе, на глазах у всех.

— Спасибо тебе, Соня. За всё.

Я прижалась к нему и плакала — от счастья, от горя, от надежды.

От любви.

* * *

31 декабря.

Кончается год. Начинается новый.

Что он принесёт — не знаю. Но я знаю одно: мы вместе. И мы выдержим — что бы ни случилось.

Потому что любовь сильнее смерти. Сильнее греха. Сильнее всего на свете.

Так написано в Евангелии. И я верю.