Лента контента

Прошло три месяца с тех пор, как Дмитрий Иванович Нехлюдов простился с Катюшей на этапе, и каждый день этих месяцев был для него днём нового рождения. Он шёл пешком из Иркутска во Владивосток, следуя за партией ссыльных, в которой находились политические, ставшие теперь его друзьями.

Сибирский тракт расстилался перед ним бесконечной лентой, и странное чувство — не то свободы, не то обречённости — владело его душой. Нехлюдов понимал, что прежняя жизнь его кончилась навсегда, что возврата к петербургским гостиным, к московскому имению нет и быть не может. Но это сознание не угнетало его, а напротив — наполняло тем особенным спокойствием, которое он испытывал только в детстве, когда мир казался простым и ясным.

— Дмитрий Иванович! — окликнул его Симонсон, тот самый политический, который увёз с собою Катюшу. — Вы нынче опять не спали?

Нехлюдов обернулся. Симонсон догонял его большими шагами, и лицо его выражало то обычное для него сочетание упрямства и доброты, которое делало его похожим на упорного, но доброго быка.

— Спал, — ответил Нехлюдов. — Но проснулся рано. Здесь, в Сибири, я сплю лучше, чем спал когда-либо.

— Это воздух, — сказал Симонсон. — И труд. Человек должен трудиться.

Они пошли рядом. Впереди тянулась партия арестантов, и звон кандалов мешался с утренним пением птиц. Конвойные солдаты шли по бокам, но без той злобы, которую Нехлюдов видел в начале пути: даже они, казалось, смягчились в этой бескрайней земле.

— Я получил письмо от Катерины Михайловны, — сказал вдруг Симонсон, и Нехлюдов почувствовал, как что-то дрогнуло в его груди. — Она просила передать вам поклон.

— Благодарю вас, — ответил Нехлюдов. — Как она?

— Хорошо. Работает в больнице при поселении. Доктор говорит, что у неё дар — больные её любят.

Нехлюдов кивнул. Он знал, что Катюша нашла своё место, и это знание было для него источником тихой радости, не похожей на ту мучительную любовь, которую он испытывал прежде. То, что связывало их теперь, было чем-то большим, чем любовь, — это было общее понимание жизни, общее движение к свету.

— Симонсон, — сказал он после долгого молчания, — вы счастливы?

Симонсон посмотрел на него с удивлением.

— Счастлив? — переспросил он. — Я не думаю о счастье. Я думаю о том, что нужно делать.

— Но разве это не одно и то же?

Симонсон задумался.

— Может быть, — сказал он наконец. — Может быть, вы правы.

Они прошли ещё версту, и Нехлюдов думал о том странном пути, который привёл его сюда. Он вспоминал себя — того себя, который сидел в присяжных и увидел Катюшу на скамье подсудимых. Он вспоминал своё первое потрясение, свой стыд, свою решимость исправить содеянное зло. И он понимал теперь, что всё это было только началом, только первыми шагами на пути, который не имел конца.

«Евангелие, — думал он, — учит нас прощать. Но прощение — это не забвение зла, а понимание его. Понять — значит увидеть в другом человеке такого же человека, как ты сам, со всеми его слабостями и возможностями. И когда ты понимаешь это, ты уже не можешь ненавидеть».

К полудню партия остановилась на отдых у небольшой деревни. Крестьяне вышли смотреть на арестантов, и их лица выражали то сочувствие, которое Нехлюдов видел на всём протяжении пути. Здесь, в Сибири, каторжников не боялись и не презирали — их жалели, как жалеют несчастных, попавших в беду.

Одна старуха подошла к Нехлюдову и протянула ему краюху хлеба.

— Поешь, барин, — сказала она. — Вижу, что барин, хоть и одет, как все.

— Благодарю вас, — ответил Нехлюдов, принимая хлеб. — Но я не арестант. Я иду добровольно.

Старуха посмотрела на него с удивлением.

— Добровольно? — переспросила она. — Зачем же добровольно?

Нехлюдов не знал, что ответить. Как объяснить этой простой женщине то, что он сам понимал только сердцем, а не разумом?

— Так нужно, — сказал он наконец.

Старуха кивнула.

— Коли нужно, стало быть, нужно, — согласилась она. — Господь, он знает.

Она перекрестила его и ушла, и Нехлюдов долго смотрел ей вслед, чувствуя, как глаза его наполняются слезами. Вот она, истинная вера, думал он. Не та вера, которой учат в церквах, с её обрядами и догматами, а простая, детская вера в то, что мир имеет смысл, что страдания не напрасны, что добро побеждает.

Вечером, когда партия остановилась на ночлег в пространном бараке, к Нехлюдову подошёл молодой политический по фамилии Крылов, с которым он успел сблизиться за время пути.

— Дмитрий Иванович, — сказал Крылов, — я хотел спросить вас... Вы читали Евангелие, которое носите с собой?

— Читаю каждый день, — ответил Нехлюдов.

— И что же вы там находите? — спросил Крылов с тем полуироническим выражением, которое было свойственно молодым революционерам. — Смирение? Покорность?

Нехлюдов улыбнулся.

— Нет, — сказал он. — Я нахожу там правду. Ту самую правду, которую вы ищете в своих политических доктринах, только выраженную проще и яснее.

— Какую же правду?

— Что все люди равны. Что богатство есть зло. Что нельзя служить Богу и мамоне. Что нужно любить ближнего, как себя.

Крылов задумался.

— Но ведь это только слова, — сказал он. — А мы хотим дела. Мы хотим изменить мир.

— И я хочу изменить мир, — ответил Нехлюдов. — Только я начинаю с себя. Нельзя изменить мир, не изменив себя. Это главный закон.

— Вы думаете, что если каждый изменит себя, мир изменится сам собой?

— Да, — сказал Нехлюдов. — Именно так. Мир есть отражение людей, которые в нём живут. Если люди станут лучше, мир станет лучше. Это неизбежно.

Крылов покачал головой.

— Это слишком медленно, — сказал он. — Люди страдают сейчас. Они не могут ждать.

— Но разве ваш путь быстрее? — спросил Нехлюдов. — Разве революции не приносят новых страданий? Разве насилие не порождает новое насилие?

Он говорил мягко, без желания спорить, и Крылов почувствовал это.

— Может быть, вы правы, — сказал он задумчиво. — Может быть... Но я не могу просто сидеть и ждать. Я должен что-то делать.

— И вы делаете, — сказал Нехлюдов. — Вы здесь, в кандалах, за свои убеждения. Это уже много. Это уже жертва.

Они замолчали, и в тишине было слышно только тяжёлое дыхание спящих арестантов да далёкий вой волков.

Нехлюдов лёг на нары и закрыл глаза, но сон не шёл к нему. Он думал о своей жизни — о том, как странно и неожиданно она повернулась. Он, князь Нехлюдов, владелец тысяч десятин земли, лежал теперь на тюремных нарах, среди воров и убийц, среди политических и бродяг — и чувствовал себя на своём месте.

Он вспомнил тётушек — Софью Ивановну и Марью Ивановну, которые умерли, так и не поняв его решения раздать землю крестьянам. Он вспомнил Мисси Корчагину, которая, вероятно, давно вышла замуж за какого-нибудь сановника и ведёт ту пустую светскую жизнь, от которой он бежал. Он вспомнил друзей молодости, их споры о добре и зле, их мечты о справедливости — и думал о том, как далеко он ушёл от всего этого.

Но более всего он думал о Катюше — о той Катюше, которую погубил в юности, и о той, которую встретил на суде, и о той, которую видел в последний раз три месяца назад, уходящей по этапу рядом с Симонсоном. Три разных женщины — и одна судьба, связанная с его судьбой навеки.

«Странно, — думал он, — что я не чувствую ревности к Симонсону. Странно, что я рад тому, что она нашла человека, который любит её. Может быть, это и есть настоящая любовь — желать счастья другому, даже если это счастье не с тобой?»

Он заснул под утро и видел сон — простой и светлый сон о поле, залитом солнцем, о детях, играющих на лугу, о мире, в котором нет ни богатых, ни бедных, ни господ, ни рабов. И когда он проснулся, то первое, что увидел, был рассвет над сибирской тайгой — розовый, чистый, обещающий новый день.

Партия снова тронулась в путь, и Нехлюдов шёл вместе со всеми, и шаги его были легки, несмотря на усталость. Он знал теперь, что жизнь его не кончена, а только начинается, что всё пережитое было лишь подготовкой к чему-то большему, чему он ещё не мог дать названия.

И слова Евангелия, которые он читал накануне, звучали в его душе: «Придите ко Мне все труждающиеся и обременённые, и Я успокою вас». Он шёл, и ему было легко, и солнце поднималось над тайгой, и птицы пели, и даже звон кандалов казался ему музыкой — музыкой свободы, которую нельзя отнять никакими цепями.

Прошёл год после похорон Илюшечки. Алёша Карамазов стоял у окна монастырской кельи, глядя на первый снег, укрывавший Скотопригоньевск белым саваном. Мальчики — те самые мальчики, которым он говорил о воскресении и о камне Илюшечки — выросли, разъехались, и только Коля Красоткин изредка присылал письма из Петербурга, полные прежней горячности и новых, социалистических идей.

В дверь постучали. Алёша обернулся, и сердце его дрогнуло: на пороге стоял Иван. Брат был худ, бледен, с запавшими глазами, в которых горел нездоровый огонь — тот самый огонь, который Алёша видел в них накануне суда над Митей.

— Здравствуй, Алёша, — произнёс Иван глухо. — Я пришёл... Я должен был прийти.

Он вошёл, не дожидаясь приглашения, сел на узкую монашескую койку и долго молчал, уставившись в одну точку. Алёша не торопил его — он знал, что Иван заговорит, когда будет готов. Так было всегда между ними: слова приходили сами, когда наступало их время.

— Я видел его снова, — наконец произнёс Иван. — Чёрта.

Алёша вздрогнул, но лицо его осталось спокойным.

— Ты был болен, Иван. Горячка...

— Нет! — Иван вскочил, и глаза его заблестели лихорадочно. — Не говори мне о горячке! Я знаю, что видел. Он приходит ко мне каждую ночь. Садится вот так же, как я сейчас, и говорит, говорит... Он говорит мне такие вещи, Алёша, такие вещи о мире, о Боге, о человеке, что я... — он осёкся и закрыл лицо руками.

Алёша подошёл к брату и положил руку ему на плечо. Он чувствовал, как дрожит это худое, измождённое тело, как бьётся под рёбрами сердце — быстро, неровно, словно испуганная птица.

— Что он говорит тебе? — тихо спросил Алёша.

Иван поднял голову. В глазах его стояли слёзы — он, Иван Фёдорович Карамазов, гордец и атеист, плакал, как ребёнок.

— Он говорит, что Митя невиновен. Что я всегда это знал. Что моё молчание — хуже любого преступления, потому что я мог спасти и не спас. И он смеётся, Алёша, смеётся так, что я готов разбить себе голову об стену, лишь бы не слышать этого смеха!

***

Они проговорили до глубокой ночи. Алёша слушал брата, и чем дольше слушал, тем яснее понимал: Иван стоит на краю пропасти. Той самой пропасти, в которую когда-то заглянул их отец — и не смог отвернуться.

— Ты помнишь нашу беседу о слезинке ребёнка? — спросил вдруг Иван. — Я говорил тогда, что не принимаю Божьего мира, если в его основании лежит хоть одна детская слеза. Помнишь?

— Помню, — кивнул Алёша.

— Так вот, — Иван усмехнулся горько, — теперь я понимаю, что был глупцом. Не Божий мир виноват в слезах детей — виноваты мы. Люди. Я. Мой бунт был бунтом гордыни, Алёша. Я хотел быть выше Бога, хотел судить Его — а сам не смог даже спасти собственного брата.

— Митя жив, — мягко возразил Алёша. — Он на каторге, но он жив. И Грушенька с ним.

— Жив! — Иван вскочил снова и заходил по келье. — Жив, да! В рудниках, в кандалах, среди убийц и воров! И это — жизнь? Это — справедливость? А ведь я мог... Я знал, Алёша! Знал, кто убил отца! Смердяков говорил мне, намекал, а я... я слушал и молчал, потому что в глубине души — о, как это страшно признать! — в глубине души я хотел этого. Хотел, чтобы старик умер. И он умер.

Алёша молчал. Он знал, что любые слова утешения сейчас будут ложью, а Иван — из всех людей — менее всего нуждался во лжи.

— Я приехал попрощаться, — сказал вдруг Иван тихо. — Завтра я еду в Сибирь. К Мите.

— На каторгу? — изумился Алёша.

— Да. Я буду жить там, рядом с острогом. Буду делать всё, что в моих силах, чтобы облегчить его участь. Это не искупление — я знаю, что искупления нет. Но это... это единственное, что я могу сделать.

Он остановился у окна и долго смотрел на падающий снег.

— Знаешь, что сказал мне чёрт в последний раз? — спросил Иван, не оборачиваясь. — Он сказал: «Ты будешь искать Бога всю жизнь и не найдёшь. Но в поисках своих ты станешь человеком». Каково, а? Даже дьявол признаёт, что человечность выше безбожия.

***

На следующее утро Алёша провожал брата на станцию. Шёл густой снег, засыпая следы прохожих, превращая Скотопригоньевск в белое безмолвие. Иван стоял на подножке вагона, уже готовый войти внутрь, когда вдруг обернулся.

— Алёша, — сказал он, — я хочу спросить тебя. Ты веришь? Веришь по-настоящему, всем сердцем?

Алёша посмотрел на брата долгим, ясным взглядом.

— Я верю, Иван. Но не так, как верят монахи, не так, как учил старец Зосима. Я верю в человека. Верю, что в каждом из нас есть искра Божия, и никакая тьма не способна её погасить. Даже в тебе, брат. Особенно — в тебе.

Иван криво усмехнулся.

— В убийце? В том, кто желал смерти собственному отцу?

— В человеке, который едет на край света, чтобы быть рядом с братом. В человеке, который всю жизнь искал правду — и нашёл её не в книгах, не в идеях, а в собственном сердце. Это и есть вера, Иван. Единственная настоящая вера.

Поезд дал свисток. Иван шагнул в вагон, но в последний момент обернулся снова.

— Мы увидимся, Алёша?

— Увидимся, — твёрдо ответил Алёша. — Я приеду к вам весной. И мы все будем вместе: ты, я и Митя. Как тогда, в детстве, помнишь? Когда мать ещё была жива, и мы играли в саду...

Иван не ответил. Двери вагона закрылись, поезд тронулся, и Алёша долго стоял на платформе, глядя вслед уходящему составу. Снег всё падал и падал, укрывая землю, скрывая следы, делая мир чистым и новым — таким, каким он был в первый день творения.

***

Вечером того же дня Алёша сидел в трактире на окраине города. Он приехал сюда не случайно: накануне получил записку от человека, которого меньше всего ожидал увидеть. Ракитин — тот самый Ракитин, семинарист и циник, который когда-то пытался соблазнить его к Грушеньке, — просил о встрече.

Ракитин вошёл, отряхивая снег с воротника поношенного пальто. Он изменился за этот год: располнел, обрюзг, в глазах появилось что-то загнанное, затравленное.

— Ну что, святой человек, — сказал он, садясь напротив Алёши, — не ожидал? Я теперь в Петербурге живу, статейки пишу для газет. Но приехал сюда по делу. По важному делу.

Он оглянулся воровато, наклонился к Алёше и зашептал:

— Я знаю, кто на самом деле убил вашего отца. И это не Смердяков.

Алёша почувствовал, как холодеет внутри.

— Что ты говоришь?

— То, что слышишь. Смердяков был орудием, марионеткой. А кукловод... — Ракитин усмехнулся криво. — Кукловод сидит сейчас в Петербурге, в тёплом кабинете, и посмеивается над всеми нами.

— Кто? — голос Алёши дрогнул.

— Не здесь, — Ракитин покачал головой. — Не сейчас. Приезжай в Петербург, там всё расскажу. И привези с собой деньги — много денег. Эта правда стоит дорого, Алексей Фёдорович. Очень дорого.

Он встал, накинул пальто и направился к выходу. У двери обернулся:

— И ещё, Карамазов. Передай брату своему, Ивану, пусть не торопится на каторгу. Может статься, что Митю скоро освободят. А может статься — совсем наоборот...

Дверь хлопнула, и Ракитин исчез в снежной круговерти.

***

Алёша просидел в трактире до закрытия. Мысли его путались, сердце сжималось от тревоги. Кто? Кто мог стоять за смертью отца? Неужели есть ещё какая-то тайна, ещё какая-то ложь, которая отравляет их семью?

Он вышел на улицу. Снег прекратился, и над городом повисла огромная луна — холодная, равнодушная, вечная. Алёша поднял глаза к небу и вдруг вспомнил слова старца Зосимы, сказанные ему перед смертью: «Выйдешь из этих стен, а в миру пребудешь как инок. Много будешь иметь противников, но и враги твои будут любить тебя. Много несчастий принесёт тебе жизнь, но ими-то ты и счастлив будешь».

— Счастлив, — прошептал Алёша. — Счастлив несчастьями...

Он медленно пошёл по пустой улице, и следы его тут же заносило свежим снегом. Позади оставался Скотопригоньевск с его тайнами и грехами; впереди ждал Петербург, и Сибирь, и вся огромная Россия. И где-то там, за горизонтом, за тысячами вёрст заснеженных дорог, ждали его братья — Иван и Митя, два грешника, два страдальца, два человека, которых он любил больше жизни.

«Мы все связаны, — думал Алёша, — связаны кровью и грехом, виной и искуплением. И пока хоть один из нас жив — будет жить и надежда. На прощение, на спасение, на тот последний день, когда все слёзы будут отёрты и все раны — исцелены».

Он шёл, и луна освещала его путь, и где-то вдали, за городскими воротами, пел одинокий колокол — тихо, печально, но неумолчно, как само сердце этой странной, грешной, святой земли.