Лента контента

Костя приехал в Талицу двадцать третьего февраля. Совпадение — он не из тех, кто отмечает.

Дед умер в ноябре. Тихо. Как все в их семье — без драмы, без предсмертных записок, без скорой, которая не доехала бы всё равно. Лёг и не встал. Соседка Зинаида Матвеевна нашла его через три дня, когда увидела, что печь не топится.

Дом нужно было продать. Или бросить — но Костя почему-то не мог. Дед его вырастил, пока мать работала в городе. Семь лет в Талице, с пяти до двенадцати. Семь лет — это больше, чем кажется, когда тебе пять.

Добирался на лесовозе. Водитель — бородатый, молчаливый — высадил у поворота.

— Два километра. Не заблудишься.

Не заблудился.

Талица — это слово громкое для того, что он увидел. Одиннадцать домов. Жилых — Костя насчитал три: по дыму из труб. Один из них — Зинаиды Матвеевны. Она стояла у калитки, будто знала, что он придёт. Впрочем, в деревне на одиннадцать домов секретов не бывает.

— Надолго? — спросила она вместо «здравствуй».

— На пару дней. Осмотрюсь, вещи разберу.

Она кивнула. Потом добавила:

— Окна в задней комнате не открывай.

Странное замечание. Костя хотел спросить почему, но Зинаида Матвеевна уже ушла к себе, и из-за забора торчала только её серая шаль.

Дом деда пах старостью. Не смертью — старостью. Газеты на столе, чайник на плите, валенки у двери. Как будто дед вышел и сейчас вернётся. Не вернётся. Костя поставил сумку и сел на лавку.

Тишина.

Не городская — когда под окнами что-то гудит и тишина условная. Настоящая. Абсолютная. Такая, от которой слышно, как потрескивает дерево в стенах, как ветер скребёт по крыше, как... как что-то ещё. Костя прислушался. Звук шёл снизу. Или казалось.

Он затопил печь. Нашёл чай — пакетики, спасибо деду, что хоть их признал к старости. Сидел, пил, смотрел в окно на поле за домом. Поле было белое, как положено в феврале, но не целиком. Метрах в ста от дома темнела проплешина. Круглая, метров пять в диаметре.

Земля. Голая. В феврале.

Костя подумал: может, что-то техногенное. Труба. Коммуникации. Потом вспомнил, что в Талице нет ни водопровода, ни канализации. Колодец и яма — вот и вся цивилизация.

Три красных столбика стояли чуть дальше проплешины. Он их помнил с детства. Краска облезла, один покосился, но стоят.

Дед говорил: «Туда не ходи».

Костя тогда спрашивал: «Почему?»

Дед отвечал: «Потому что я сказал».

Классика. Костя не ходил — ему хватало леса, речки, чердака и кота Барсика. Столбики не интересовали. Но сейчас — проплешина. Тёплая земля. В феврале. Это неправильно.

Он оделся и вышел.

Мороз стоял нормальный, градусов пятнадцать. Снег хрустел, как ему положено. Костя дошёл до края проплешины за пять минут. Остановился. Присел, стянул перчатку.

Потрогал.

Тёплая.

Не «чуть теплее окружающего» — по-настоящему, как если бы под ней работал обогреватель. Градусов двадцать пять, может, тридцать. После мороза это ощущалось так резко, что Костя отдёрнул руку. Потом снова потрогал. Земля мягкая, влажная, рыхлая — как огородная в мае. И пахла. Чем-то сладковатым, душным. Не гнилью — другим. Чем-то, для чего у него не было слова, но от чего внутри что-то сжималось; не в груди — ниже, в животе, как перед дракой. Он отошёл.

Вечером зашла Зинаида Матвеевна. Принесла банку огурцов и буханку хлеба. Костя спросил про проплешину.

Она села. Помолчала — так долго, что он решил: не расслышала.

— Скотомогильник, — сказала наконец. — Ещё до войны. Стадо пало. Закопали там. Столбики для того и стоят.

— Скотомогильник?

— Сибирская язва, Костенька. Споры. Они не умирают. Сто лет лежат — и живые.

Костя знал это слово. Знал так, как знает городской человек: ну, болезнь, ну, что-то про биооружие из девяностых, далёкое, нездешнее. Не под окнами.

— Раньше мёрзлое всё было. Крепко, — Зинаида Матвеевна потёрла ладони, будто мёрзла. — А последние два года...

Не закончила. Вместо этого повторила:

— Окна в задней комнате не открывай.

Костя не стал уточнять. Что-то в её голосе — не страх, а привычка к страху, что ли — отбило охоту расспрашивать.

Ночью он не мог уснуть.

Нормально: новое место, чужая (уже чужая) кровать, тишина, которая вдавливает. Нормально. Он лежал и пялился в потолок. Луна рисовала на стене кривой прямоугольник.

Потом услышал.

Гул.

Низкий. На самой грани — не в ушах, а глубже, в рёбрах. Будто где-то далеко работал мотор, но не мотор. Ровный, живой. Он пульсировал. Костя лежал и думал: как дыхание. Вдох. Пауза. Выдох. Земля дышит. Он чувствовал это через пол, через фундамент, через всё тело. Или ему казалось. В три часа ночи всё кажется.

Но он встал. Подошёл к окну — переднему, не заднему — и посмотрел на поле.

Проплешина стала больше.

Днём — метров пять. Сейчас — десять. Или двенадцать. Трудно сказать в темноте, но видно: край снега отступил. Земля — тёмная, блестящая, мокрая — расползалась. Над ней поднимался пар. Лёгкий, белёсый, видимый в лунном свете; он стелился по снегу и таял.

Костя стоял у окна и думал: это неправильно. Тёплая земля в сибирском феврале. Растущая проплешина. Столбики скотомогильника. Споры. Сто лет в земле. Споры, которые не умирают.

Надо уехать. Утром. Первым лесовозом. К чёрту дом, к чёрту вещи.

Он лёг. Гул не прекращался. Ровный, утробный. Земля дышала.

Под утро Костя заснул. Проснулся от стука.

Зинаида Матвеевна стояла у двери. Бледная.

— Козы сдохли. Обе. За ночь. Чёрные пятна на шкуре.

Костя смотрел на неё и чувствовал, как что-то мерзкое — холодное, жидкое — ползёт вниз по позвоночнику. Не от мороза. Изнутри. Чёрные пятна. Он не знал точно, что это значит, но тело знало. Что-то древнее, дочеловеческое, то, что умело убегать от хищника до того, как его видело.

— Надо звонить, — сказал он.

— Связь третий день не ловит. Вышка, наверное.

Конечно. Конечно, не ловит. Костя достал телефон: ноль делений.

Оделся. Вышел.

Проплешина — метров двадцать. Двадцать. Это до ближайшего столбика; тот покосился сильнее, чем вчера, земля под ним просела, образовав неглубокую — сантиметров тридцать — яму. Оттуда шёл пар и запах. Сладковатый. Густой. Костя зажал нос рукавом.

В яме что-то блестело.

Он не стал подходить ближе.

Не стал.

Развернулся. Пошёл к дому. Собрал сумку — быстро, не разбирая, запихивая. Ключ оставил Зинаиде Матвеевне.

— Идёмте со мной. На трассу. Уедем.

Она покачала головой.

— Козы. И Михалыч не ходит. Не брошу.

Костя хотел спорить, но посмотрел ей в глаза и не стал. Там не было страха. Было другое — привычка, вросшая так глубоко, что стала частью лица. Люди, которые живут рядом с бездной, перестают в неё смотреть. Просто живут. Рядом.

Он ушёл. Два километра до трассы. Снег хрустит. Мороз. Обычный февральский день, если не оборачиваться.

На полпути обернулся.

Над Талицей висело облако пара. Белое. Плотное. Оно поднималось от поля за дедовым домом и расползалось в безветренном воздухе — медленно, равномерно, как дыхание чего-то огромного, что пролежало под землёй сто лет и наконец проснулось.

Костя отвернулся и пошёл быстрее.

Лесовоз поймал через полтора часа. Водитель — другой, не тот, что вёз его позавчера — посмотрел и спросил:

— Из Талицы?

— Да.

— Земля дышит?

Костя уставился на него.

— Вы знаете?

— Все знают, — сказал водитель. Включил передачу. Лесовоз дёрнулся и пополз по колее. — Второй год уже. Мерзлота тает. Скотомогильники открываются. По всему району. Талица, Сосновка, Берёзовое. Четыре штуки, что мне известно.

Четыре.

— И что делают?

Водитель пожал плечами.

— А что тут сделаешь.

Костя ехал и смотрел в окно. Белые поля. Лес. Небо — низкое, ватное, серое. Нормальная Сибирь. Нормальная зима. И где-то под этими полями, под этим чистым снегом, под слоем земли, которая перестаёт быть мёрзлой, — споры. Миллиарды. Сто лет. Двести. Они ждали. Земля их держала.

А теперь — перестала.

Он достал телефон. Одно деление. Набрал МЧС.

Гудки.

Гудки.

Гудки.

Никто не ответил.