Лента контента

Машина встала за двенадцать километров до Усть-Канья. Не заглохла — именно встала, тихо, без дёрганья, как человек, который решил: всё, дальше не пойду. Стартер крутанулся один раз и замолк. Андрей подержал ключ в зажигании ещё секунд пять — по привычке, по глупости — и вылез.

Жара. Хотя какая жара — градусов двадцать пять, не больше. Но воздух стоял. Вообще не двигался. Андрей вытер лоб и огляделся.

Трава.

Трава была везде. Не обычная степная — жёсткая, тёмно-зелёная, в человеческий пояс, и стояла так ровно, будто каждый стебель воткнули вручную. Андрей знал эту траву. На кафедре эпизоотологии показывали слайды: «Cannabis ruderalis, чуйская долина, дикорос». На слайдах она выглядела веселее. Здесь — нет. Здесь она выглядела как строй.

Он пошёл пешком.

Сеть пропала ещё у поворота на Онгудай. Связи не будет до деревни — это Андрей знал заранее. Как знал и то, зачем его сюда отправили: три коровы, две лошади, один козёл — все пали за неделю. Анализы вернулись в четверг. Bacillus anthracis. Сибирская язва.

Его шеф — Раиса Тимуровна, женщина с голосом прокурора и привычкой звонить в шесть утра — сказала: «Поезжай, осмотри, составь акт. Скотомогильник там старый, с семидесятых. Возможно, размыло».

Возможно.

Андрей шёл и смотрел на траву. Она не качалась. Вообще. Ветра не было — ладно; но даже от его шагов, от колебания воздуха, от самого факта, что рядом идёт живой человек весом восемьдесят три кило, — ни один стебель не шевельнулся. Он протянул руку и тронул ближайший. Стебель был тёплый. Не от солнца тёплый — иначе. Как будто внутри что-то шло. Пульсация? Нет. Глупости.

Растение не пульсирует.

(Растение не пульсирует.)

До Усть-Канья он добрался к пяти. Деревня — домов пятнадцать, может, двадцать, считать не хотелось. Половина с заколоченными окнами. Из трубы крайнего дома шёл дым — сизый, тяжёлый, со сладковатым запахом.

Он знал этот запах. Каждый, кто хоть раз ездил в экспедицию по Алтаю, знал. Чуйская. Местные жгли её испокон — не ради кайфа. Или не только. Говорили: от мух, от комаров, от дурного глаза.

Дверь открыла женщина — лет шестьдесят, или сорок, или семьдесят; Андрей не мог определить. Лицо тёмное, обветренное, и глаза — вот глаза его зацепили. Не цвет, не форма. Они не моргали. Она смотрела на него секунд десять, не моргая ни разу, и Андрей поймал себя на том, что считает.

— Ветеринарная служба, — сказал он. — Из Горно-Алтайска. По поводу падежа скота.

Женщина кивнула. Медленно, будто голова была тяжёлая.

— Знаю. Заходи.

Внутри пахло тем же — сладковатый, вязкий дым, который, казалось, не выходил через окна, а просто стоял, как стояла трава снаружи. Андрей сел на табуретку. Женщину звали Зинаида. Она сказала один раз, тихо, и он не переспросил — было что-то в её голосе, что мешало переспрашивать.

— Скотомогильник где?

— За оврагом. Где трава.

— Там везде трава.

Она посмотрела на него. Опять не моргая.

— Нет. Не везде. Настоящая трава — только там.

Андрей не понял, что значит «настоящая», но записал в блокнот: «скотомогильник — за оврагом, ориентир — густая растительность». Потом спросил про скот. Зинаида рассказала коротко: коровы легли в понедельник, все три, одна за другой, как по команде. Не мычали. Не дёргались. Просто легли и через час перестали дышать. Лошади — во вторник. Козёл — в среду.

— Каждый день по одному виду?

— Да.

— А в четверг?

Молчание. Потом:

— В четверг собаки ушли.

Андрей записал. Поднял голову.

— В каком смысле — ушли?

— Ушли. Все. Дворовые, цепные — сорвались и ушли. Ни одной в деревне. И кошки ушли. И птицы. Тихо стало.

Андрей прислушался. Действительно — тихо. Ни лая, ни кудахтанья, ни воробьиной возни под крышей. Деревня молчала, как пустой дом.

— Зинаида. Сколько людей в деревне?

— Одиннадцать.

— И все здоровы?

Пауза. Длинная, ненормально длинная — секунд восемь, Андрей снова считал.

— Здоровы.

Он пошёл к скотомогильнику перед закатом. Не надо было — надо было утром, со свежей головой, с нормальным светом. Но что-то тянуло. Не любопытство — любопытство ощущается иначе, оно лёгкое, щекочущее. Это было тяжёлое. Как будто крюк зацепили где-то под рёбрами и медленно тащат вперёд.

Овраг оказался неглубоким — метра три. За ним начиналось поле.

Трава.

Но другая. Зинаида была права — та, что росла вдоль дороги, была просто травой. Высокой, странной, неподвижной — но травой. А здесь она была выше человека. Андрей — метр восемьдесят два — стоял на краю оврага и смотрел на стену стеблей, каждый толщиной в палец, уходящих вверх и смыкающихся где-то над головой в сплошной зелёный свод. Свет проникал плохо. Между стеблями было темно — не вечерние сумерки, а настоящая, густая темнота.

Андрей достал фонарь. Посветил.

Луч упёрся в стебли и дальше не пошёл. Стебли стояли так плотно, что между ними не прошла бы ладонь.

Но тропинка была. Узкая, вытоптанная — кто-то ходил сюда. Регулярно. Тропинка уходила в траву и исчезала.

Андрей записал: «скотомогильник не осмотрен, необходим повторный выезд с бригадой». Убрал блокнот. Повернулся.

И тут трава зашуршала.

Не от ветра — ветра по-прежнему не было. Шуршание шло изнутри поля, из глубины, и двигалось. Что-то шло по тропинке. К нему. Не быстро. Мерно. Шаг — шуршание — шаг — шуршание.

Андрей стоял.

Он хотел бежать — ноги не двигались. Хотел крикнуть — горло пережало. Стоял и смотрел на тропинку, на тёмный проём в зелёной стене, и ждал.

Шуршание прекратилось.

Тишина.

А потом из травы вышла корова. Обыкновенная бурая корова с белым пятном на морде. Стояла и смотрела на него мутными, неживыми глазами. Андрей знал эти глаза — видел на практике в институте. Так выглядят глаза животного, которое сдохло дня три назад.

Корова не дышала — бока не двигались. Из ноздрей не шёл пар. Она просто стояла, и из её шкуры — Андрей увидел это не сразу, а когда посветил фонарём — из-под шкуры проросла трава. Тёмные стебли выходили из-за ушей, из-под хвоста, между рёбрами, тонкие и жёсткие, как проволока.

Корова открыла рот.

Звука не было. Но Андрей почувствовал — не услышал, а почувствовал кожей, костями, зубами — низкую вибрацию, от которой заныло в висках и затошнило.

Он побежал.

Как добежал до деревни — не помнил. Влетел в дом Зинаиды, захлопнул дверь, сел на пол. Сердце колотилось так, что рёбра, казалось, хрустнут.

Зинаида стояла у печки. Смотрела. Не моргала.

— Видел?

— Что... что это?

— Земля берёт своё.

— Это корова. Мёртвая. Она стоит. Из неё трава...

— Не только корова, — сказала Зинаида. — Лошади тоже ходят. И козёл. А скоро и остальные встанут.

— Какие остальные?

— Которые в земле. С семидесятых. Их там много — коров, лошадей, овец. Весной вода поднялась, дошла до могильника. Трава проросла через них. И они встали.

Андрей сидел на полу и чувствовал, как холод поднимается по спине — не мурашки, не озноб, а что-то плотное, будто кто-то засовывает ледяной прут вдоль позвоночника.

— Почему вы не уехали?

Зинаида улыбнулась. Это была самая страшная улыбка в его жизни — не злая, не безумная. Пустая.

— А ты думаешь, мы можем?

Она медленно подняла руку и закатала рукав. В свете керосиновой лампы Андрей увидел: из кожи на предплечье, из-под самой кожи, пробивался тонкий зелёный стебель. Миллиметра три, не больше. Как росток. Как маленький зелёный волос.

— Одиннадцать человек, — сказала Зинаида. — У всех. Уже неделю. Растёт.

Андрей посмотрел на свою руку. На тыльную сторону ладони, которой он час назад тронул стебель у дороги. Там, где он коснулся тёплого — не от солнца тёплого — растения.

Маленькая тёмная точка.

Как родинка.

Или не как родинка.

Зинаида поставила перед ним кружку с чаем. Чай пах сладковатым дымом.

— Пей, — сказала она. — Это не больно. Просто растёт. А потом перестаёшь бояться. Перестаёшь хотеть уехать. Перестаёшь моргать.

За окном, в полной темноте, трава стояла неподвижно — в полный человеческий рост.

И откуда-то из-за оврага, из глубины поля, шёл звук — низкий, на границе слышимости. Не мычание. Не шёпот.

Вибрация.

Андрей поднёс кружку к губам.