Лента контента

Барак спал. Храпели вразнобой — кто с присвистом, кто с бульканьем, кто хрипло, надрывно, будто во сне продолжал тянуть свою каторжную лямку. Воняло потом, овчиной, сырым деревом. За окном — луна, и от неё на пол ложилась решётка: тень от настоящей решётки поверх настоящего лунного света. Раскольников лежал с открытыми глазами и думал.

Впрочем, «думал» — неточное слово. Раньше он думал. Там, в Петербурге, в каморке под крышей, похожей на гроб, — там он думал непрестанно. Мысль наматывалась на мысль, теория громоздилась на теорию, и всё это крутилось, крутилось, пока не закрутилось в тугой узел безумия. Теперь — нет. Теперь в голове было тише, но эта тишина не приносила облегчения. Она была пустой, как выгоревшая изба.

Соня приходила по четвергам. Садилась напротив, смотрела — и молчала. Раньше он думал, что она будет проповедовать, навязывать своего Бога, читать вслух, как тогда, про Лазаря. Нет. Она просто сидела. Иногда рассказывала о своей работе — она шила теперь, обшивала весь острог, и каторжники относились к ней с какой-то грубой нежностью, на которую, как ему казалось раньше, не были способны.

Евангелие лежало под подушкой. То самое. Он не открывал его — не из принципа, не из протеста, а потому что... боялся? Нет, не то. Не готов был. Есть книги, которые нельзя читать вполсилы. Он это чувствовал.

Мармеладов-отец — странно, что он вспомнил его именно сейчас. Пьяный чиновник в распивочной, с его безумным монологом о том, что Бог всех рассудит. «И скажет: выходите пьяненькие, выходите слабенькие, выходите соромники!» — так, кажется? Тогда Раскольников слушал это с брезгливым любопытством. А теперь... Теперь он сам был из тех, о ком говорил пьяный Мармеладов. Слабенький. Соромник. Убийца.

Он перевернулся на бок. Нары скрипнули. Сосед — Федька, бессарабский конокрад, мужик простой и бесхитростный, — пробормотал во сне что-то ласковое, должно быть, ему снилась жена. Федька убил человека по пьяному делу, в драке, и каялся истово, бил поклоны каждое утро. Раскольников смотрел на него с чувством, которое долго не мог определить, а потом понял — завидовал. Федька знал, что виноват. Просто знал — нутром, животом, кровью. Не выводил это из силлогизмов, не доказывал себе через систему категорий. Убил — и каялся. Без теории.

А он, Раскольников? Он до сих пор не мог ответить себе честно: раскаивается ли он в убийстве — или только в том, что не выдержал? Что сломался, что оказался не Наполеоном, а «тварью дрожащей»? Старуху ему было не жалко. Лизавету — да, Лизавету было жалко, и эта жалость жгла, но... и она была частью теории, частью системы, в которой одни люди — материал, а другие — архитекторы.

Теория рассыпалась. Он знал это. Но на её месте не было ничего. Пустырь, по которому гулял ветер.

Именно в эту ночь — если ночь имела значение, а не просто была очередным оборотом бессмысленного колеса — он протянул руку под подушку и вытащил Евангелие. Не потому что решился. Скорее — рука сама потянулась, как тянется к огню человек, замёрзший до последней степени, уже не думая об ожоге.

Открыл наугад. Лунный свет сквозь решётку падал ровно на страницу — на одну строчку, будто кто-то навёл луч нарочно. «Истинно говорю вам: если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное.»

Как дети.

Он закрыл книгу. Руки дрожали. Не от холода — от чего-то другого, незнакомого, чему он не мог дать названия. Это было похоже на... стыд? Нет, глубже стыда. Это было как если бы кто-то содрал кожу — всю его умную, выстроенную, непробиваемую кожу — и обнажил то, что было под ней. А под ней ничего великого не оказалось. Обычный человек. Слабый. Растерянный. Виноватый. Живой.

Федька захрапел особенно громко, и кто-то из дальнего угла барака выругался сквозь сон. Где-то за стеной завыла собака — протяжно, тоскливо. Обыкновенная каторжная ночь. Но Раскольников чувствовал, что что-то сдвинулось. Не в мире — в нём. Как будто тот тугой узел, что завязался ещё в петербургской каморке, чуть-чуть, на четверть оборота, ослаб.

Он вспомнил Соню. Как она сидела напротив в последний четверг, как смотрела — без укора, без жалости даже, просто смотрела, — и вдруг он понял то, чего не мог понять два года: она не ждала от него раскаяния. Не ждала перерождения. Не ждала ничего. Она просто была рядом. И в этом «просто» заключалось что-то такое, чего вся его теория, со всеми её обыкновенными и необыкновенными людьми, не могла ни объяснить, ни вместить.

Он снова открыл книгу. Читал долго — или недолго, время в бараке текло странно, — и не всё понимал, и многое казалось наивным, и с иным хотелось спорить. Но уже не теория спорила в нём, а что-то другое, живое и неуклюжее, как новорождённый телёнок, который встаёт на ноги в первый раз и падает, и встаёт снова.

Утром, когда загремел подъём и каторжники полезли с нар, кряхтя и ругаясь, Раскольников лежал тихо. Евангелие было спрятано обратно под подушку. Он смотрел в потолок и знал: сегодня четверг. Соня придёт.

И впервые за два года каторги ему хотелось, чтобы она пришла. Не из привычки. Не из долга. А потому что — и от этого простого «потому что» его прошибло дрожью — он хотел её видеть.

Нехлюдов закрыл Евангелие и положил его на стол. За окном вагона светало. Поезд шёл через Сибирь, и берёзовые леса, покрытые первым снегом, тянулись бесконечной белой полосой. Он не спал всю ночь, но усталости не чувствовал — напротив, было такое ощущение, будто он проснулся после долгого, тяжёлого, путаного сна, в котором провёл тридцать с лишним лет.

Всё, что составляло прежнюю его жизнь, — имения, деньги, петербургские гостиные, скачки, клуб, связи с женщинами, — всё это стояло теперь перед ним как чужая, нелепая, стыдная история, к которой он не имел отношения, как взрослый человек не имеет отношения к глупостям, сделанным в детстве.

Но одно дело — понять, и совсем другое — делать.

Поезд остановился на маленькой станции. Нехлюдов вышел на платформу. Мороз стоял ядрёный, сибирский, и воздух был такой чистый, что от него покалывало в груди. На платформе толпились арестанты из следующего этапа — серые фигуры в серых халатах, с бритыми головами, кандальные. Конвойный солдат, молодой, розовощёкий, покрикивал на них привычно и равнодушно, как покрикивают на скотину.

Нехлюдов смотрел на этих людей, и то новое чувство, которое открылось ему ночью при чтении Евангелия, заговорило в нём с такою силой, что он должен был сделать над собой усилие, чтобы не подойти к конвойному и не сказать ему... Но что сказать? Что эти люди — такие же люди, как он? Конвойный это знает. Что обращаться с ними надо человечески? Конвойный скажет: «Так точно, ваше сиятельство», — и ничего не изменится.

Нехлюдов вернулся в вагон и сел у окна. Напротив него сидел попутчик — купец из Томска, толстый, с рыжей бородой, в поддёвке, и пил чай из блюдечка, дуя и причмокивая. Купец уже третий день пытался завести разговор, и Нехлюдов третий день уклонялся. Но теперь, после ночи, проведённой с Евангелием, ему вдруг стало стыдно своей замкнутости. Этот человек тоже был ближний. Этот человек тоже был «брат».

— Далеко ли изволите? — спросил купец, обрадовавшись, что Нехлюдов на него посмотрел.

— В Иркутск.

— По делам-с?

Нехлюдов помедлил.

— Можно сказать, что по делам. Я хочу устроить школу. И больницу. Для ссыльных.

Купец перестал дуть на чай и внимательно посмотрел на Нехлюдова.

— Для каторжных, стало быть?

— Для каторжных.

— Гм. — Купец поставил блюдечко на стол. — А позвольте узнать — на какие же средства?

— На свои.

Купец помолчал, пожевал губами.

— Чудно, — сказал он наконец. — Вы, извините, из каких будете? Из дворян?

— Из дворян. Князь Нехлюдов.

— Князь! — Купец всплеснул руками. — Князь — и для каторжных! Ну, матушки мои. Я двадцать пять лет торгую — и в Сибири, и на Волге, и в Москве — а такого не видывал. Каторжные — они, ваше сиятельство, народ пропащий. Им хоть школу, хоть дворец поставь — они украдут и пропьют.

— Вы так думаете?

— Я это знаю-с. Я их видел. Вот, к примеру, был у меня работник, Семён, из поселенцев. Я его взял, кормил, платил — а он у меня из лавки муки три мешка утащил. Три мешка! Вот вам и каторжный.

Нехлюдов слушал, и ему было интересно — не потому, что купец говорил что-то новое (этот довод он слышал сто раз от сенаторов, от генералов, от тётушек), а потому, что он впервые слушал эти слова без раздражения. Раньше такие речи вызывали в нём злобу, презрение к говорящему, желание возразить и доказать. Теперь же он слушал и видел, что купец говорит это не от злости и не от глупости, а от страха. Купец боялся. Он боялся, что мир устроен не так, как он привык думать. Что каторжные — тоже люди. Что Семён украл муку не потому, что он «пропащий», а потому, что был голоден, или несчастен, или потерял надежду.

«И я так же боялся, — подумал Нехлюдов. — Всю жизнь боялся. Только мой страх был одет в другие одежды — в либеральные фразы, в благотворительность, в рассуждения о народе».

— А скажите, — спросил Нехлюдов, — этот ваш Семён — вы знали, за что он в Сибирь попал?

— Знал-с. За убийство. Жену зарубил топором.

— А почему зарубил — знали?

Купец нахмурился.

— Это, ваше сиятельство, не моего ума дело. Зарубил — и баста. Закон есть закон.

— Но вам не было любопытно?

Купец помолчал и вдруг сказал, понизив голос:

— Была у ней, у жены-то его, связь. С урядником. Семён узнал — ну, и... Я к чему это: пропащий-то он пропащий, а жалко его было. Работник он был хороший. Тихий такой, смирный. И руки золотые. Он мне полку в лавке сделал — до сих пор стоит, не шатается.

Нехлюдов улыбнулся. Вот оно — то самое. Жалко. Даже этот купец, который говорит «пропащий народ» и «закон есть закон», — даже он чувствует жалость. Потому что нельзя не чувствовать. Потому что это заложено в человеке глубже, чем страх, глубже, чем привычка, глубже, чем выгода.

Поезд тронулся. За окном снова потянулись леса, белые, бесконечные, молчаливые. Нехлюдов думал о том, что ему предстоит. Он знал, что будет трудно. Он знал, что чиновники будут ставить препятствия, что деньги будут уходить неизвестно куда, что каторжные будут относиться к нему с недоверием, что либеральные друзья назовут его чудаком, а консервативные — опасным человеком. Он всё это знал.

Но он знал и другое: что нельзя не делать того, что считаешь правильным, только потому, что это трудно. Это было бы то же, что не дышать, потому что воздух холодный.

В Иркутск он приехал через три дня. Город был грязный, деревянный, пыльный летом и снежный зимой, и пахло в нём навозом и дёгтем. Нехлюдов остановился в гостинице, умылся, переоделся и пошёл к губернатору.

Губернатор, генерал-лейтенант Корнилов, принял его в кабинете, обитом зелёным сукном. Это был высокий, сухой человек с седыми бакенбардами и утомлёнными глазами. Он слушал Нехлюдова молча, постукивая карандашом по столу, и лицо его не выражало ничего — ни сочувствия, ни враждебности, ни удивления.

— Школа для ссыльных, — повторил он, когда Нехлюдов закончил. — Князь, вы понимаете, что вы просите?

— Понимаю.

— Я не буду вам мешать, князь, — сказал он наконец. — Но и помогать не буду. Делайте на свои средства, под свою ответственность. И имейте в виду: первый же случай побега — и я закрою вашу школу.

Нехлюдов поблагодарил и вышел. На улице он остановился и вдохнул морозный воздух. Ему было хорошо. Не радостно — радость была бы неуместна, — а именно хорошо, так, как бывает человеку, который наконец делает то, что должен делать.

И, идя по деревянным мосткам иркутской улицы, мимо лавок, мимо саней, мимо баб с вёдрами на коромыслах, мимо солдат и чиновников, — он думал о том, что если хотя бы один человек из тех, кого он встретит в остроге, выйдет оттуда другим, — не потому что его заставили, а потому что он сам захотел, — то вся эта затея стоила того. А если не выйдет — всё равно стоила. Потому что дело не в результате. Дело в том, чтобы не отворачиваться.