Лента контента

Пётр Иванович Адуев стоял у окна своего петербургского кабинета и смотрел на Неву. Двадцать лет прошло с тех пор, как он с такой методической настойчивостью переделал романтического племянника в практического человека. Теперь ему самому минуло шестьдесят, и странная тоска, которой он никогда не знал прежде, начинала посещать его по вечерам.

Александр Фёдорыч Адуев, некогда восторженный юноша, а ныне статский советник и владелец доходных домов, должен был приехать сегодня с визитом. Дядя и племянник не виделись пять лет — оба были слишком заняты делами, чтобы тратить время на родственные сантименты.

— Барин, Александр Фёдорыч пожаловали, — доложил слуга.

Пётр Иванович оторвался от окна и обернулся. В дверях стоял полный, солидный господин с бакенбардами, в которых уже проступала седина. В его фигуре не осталось ничего от того бледного, восторженного юноши, который двадцать лет назад ворвался в этот самый кабинет с тетрадкой стихов и пылкими речами о любви, дружбе и искусстве.

— А, Александр! — сказал Пётр Иванович, протягивая руку. — Входи, садись. Ну что, как дела?

— Превосходно, дядюшка, — отвечал Александр, усаживаясь в кресло с видом человека, привыкшего к комфорту. — Третий дом достроил на Литейной. Жильцы уже въехали. Доход — восемь тысяч годовых чистыми.

Пётр Иванович кивнул с одобрением, но что-то в глубине его глаз дрогнуло.

— Молодец, — произнёс он. — А как Лизавета Александровна? Здорова ли?

— Благодарствую. Супруга здорова. Дети растут. Старший уже в гимназии, подаёт надежды на медицинское поприще.

— Медицинское? — переспросил дядя. — Что ж, дело полезное.

Наступило молчание. Пётр Иванович вдруг почувствовал странное беспокойство. Он смотрел на племянника и видел в нём... себя. Того себя, каким был двадцать лет назад: уверенного, практичного, лишённого всяких иллюзий. Но теперь это зрелище почему-то не радовало его.

— Скажи мне, Александр, — начал он медленно, — ты помнишь, как приехал в Петербург в первый раз?

Александр поморщился.

— Помню, дядюшка. Глупое было время. Я тогда много вздору нёс про чувства, про поэзию... Благодарю вас, что вылечили меня от этой болезни.

— Вылечил... — повторил Пётр Иванович задумчиво. — Да, верно, вылечил.

Он подошёл к бюро и выдвинул ящик. Там, под деловыми бумагами, лежала старая тетрадь в потёртом переплёте.

— Узнаёшь? — спросил он, протягивая её племяннику.

Александр взял тетрадь и раскрыл. На первой странице его собственным почерком, юношеским, порывистым, было выведено: «Стихотворения. Александр Адуев. 1843 год».

— Господи, — пробормотал он, краснея. — Вы сохранили этот вздор?

— Сохранил, — кивнул Пётр Иванович. — Сам не знаю зачем. Может быть, хотел когда-нибудь показать тебе, чтобы посмеяться вместе.

Александр перелистывал страницы. Его лицо менялось. Сначала на нём было написано смущение, потом — ирония, но постепенно что-то иное проступило в его чертах.

— «К ней», — прочитал он вслух. — «Когда твой взор, полный неги и огня...» Боже, как я мог писать такое!

— А ты перечитай внимательнее, — сказал Пётр Иванович странным голосом.

Александр поднял глаза на дядю.

— Зачем?

— Затем, что я вчера перечитал. И знаешь, что я понял?

— Что?

Пётр Иванович отвернулся к окну.

— Что в этих стихах была жизнь. Глупая, наивная, смешная — но жизнь. А в моих бухгалтерских книгах и твоих доходных домах — только цифры.

Александр захлопнул тетрадь.

— Дядюшка, вы нездоровы? С вами всё в порядке? Это на вас не похоже.

— Не похоже, — согласился Пётр Иванович. — Потому что я всю жизнь был похож только на самого себя. И превратил тебя в свою копию. А теперь думаю: а что, если это была ошибка?

— Какая ошибка? — Александр встал, начиная тревожиться. — Вы дали мне дельные советы. Благодаря вам я стал человеком. У меня положение в обществе, капитал, семья...

— И пустота, — докончил дядя. — Разве нет?

Александр замолчал. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тиканьем английских часов на камине.

— Я... — начал Александр и осёкся.

— Ты хочешь сказать, что счастлив? — спросил Пётр Иванович, оборачиваясь. — Скажи мне честно, как родному человеку: ты счастлив?

Александр сел обратно в кресло. Его солидное, благополучное лицо вдруг осунулось.

— Я... не знаю, — признался он наконец. — Я никогда не задавал себе этого вопроса. Вы же сами учили меня, что счастье — выдумка романтиков.

— Учил, — кивнул Пётр Иванович. — А теперь, на старости лет, начинаю сомневаться. Знаешь, что случилось на прошлой неделе? Я встретил Лизавету Александровну — тётку твою, мою жену...

— Как встретили? Вы же живёте вместе.

— В том-то и дело, что живём вместе, а видимся редко. Она в своих комнатах, я в своих. Встречаемся за обедом, говорим о погоде и хозяйстве. И вот на прошлой неделе я зашёл к ней вечером — просто так, без дела — и застал её плачущей над письмами.

— Над какими письмами?

— Над моими. Которые я писал ей, когда мы были женихом и невестой. Тридцать пять лет назад. Оказывается, она сохранила их все. И плакала, перечитывая.

Александр молчал.

— Я спросил её: «Что ты плачешь, Лиза?» — продолжал Пётр Иванович. — Знаешь, что она ответила? «Плачу о том молодом человеке, который писал эти письма. Куда он делся, Пётр?» И я не нашёлся, что ответить.

За окном начинало темнеть. Слуга внёс свечи и бесшумно удалился.

— Дядюшка, — сказал наконец Александр, — к чему вы мне всё это рассказываете?

— К тому, что ты ещё молод. Тебе сорок, у тебя половина жизни впереди. Может быть, ещё не поздно...

— Не поздно — что?

Пётр Иванович подошёл к племяннику и положил руку ему на плечо.

— Не поздно вспомнить, кем ты был. Не тем наивным глупцом, которым я тебя выставлял — а человеком, способным чувствовать. Любить. Мечтать.

Александр резко встал.

— Это невозможно, — сказал он. — Я не могу вернуться назад. Я теперь другой человек.

— Другой? — переспросил дядя. — Или просто спрятавшийся за маской? Я ведь вижу, Александр. Я вижу, как ты слушал, когда третьего дня на вечере у Карасёвых молодой поэт читал свои стихи. Все зевали, а ты... ты смотрел так, будто что-то в тебе откликалось.

Александр отвёл глаза.

— Это были посредственные стихи.

— Может быть. Но дело не в стихах. Дело в том, что в тебе ещё что-то осталось. Я убил в себе это давно, но в тебе — не до конца.

Племянник подошёл к окну и встал рядом с дядей. Оба смотрели на вечерний Петербург: на фонари, зажигавшиеся вдоль набережной, на силуэты прохожих, на тёмную воду Невы.

— Знаете, дядюшка, — сказал Александр тихо, — иногда по ночам я просыпаюсь и думаю о Наденьке.

— О какой Наденьке?

— О Любецкой. Помните? Моя первая любовь. Та самая, которую вы называли «обыкновенной историей».

— Помню, — кивнул Пётр Иванович. — Она вышла замуж за графа... как его...

— Новинского. Они уехали за границу. Я слышал, она овдовела лет пять назад. Живёт в Ницце.

— И ты думаешь о ней?

Александр усмехнулся горько.

— Не о ней — о том чувстве. О том, как я тогда мог любить — безумно, безоглядно, всем существом. Когда её письма были для меня дороже всех сокровищ мира. Когда одно её слово могло поднять меня на небеса или низвергнуть в ад.

— И ты жалеешь, что утратил эту способность?

— Не знаю, дядюшка. Честно — не знаю. Вы правы были: такая любовь — источник страданий. Но теперь я иногда думаю: а что, если страдание — это тоже жизнь? Что, если, оберегая себя от боли, мы оберегаем себя и от радости?

Пётр Иванович молчал долго. Потом сказал:

— Я расскажу тебе одну вещь. Никому никогда не рассказывал. Когда мне было двадцать пять, я любил одну девушку. По-настоящему, так, как ты любил свою Наденьку. Она была бедна, без связей, без положения. Мой отец запретил мне даже думать о ней. И я послушался. Женился на Лизавете Александровне — она была хорошей партией. И прожил с ней тридцать лет... в благополучии.

— А та девушка?

— Умерла. Через год после моей свадьбы. От чахотки, говорили. Но я всегда думал, что от горя.

Александр посмотрел на дядю. Впервые за все эти годы он видел его таким — не наставником, не ментором, а живым человеком с живой болью.

— Почему вы никогда не говорили мне об этом?

— Потому что учил тебя тому, во что сам хотел верить. Что чувства — химера, что практичность — единственный путь. Я не мог признаться даже себе, что всю жизнь бежал от призрака той девушки.

Они стояли рядом у окна — два человека, дядя и племянник, учитель и ученик. Но сейчас было непонятно, кто из них кому урок преподаёт.

— Что же делать, дядюшка? — спросил Александр. — Нельзя же повернуть время вспять.

— Нельзя, — согласился Пётр Иванович. — Но можно не повторять ошибок в будущем. Твой старший сын — ты говоришь, он хочет быть врачом?

— Да.

— А ты бы хотел, чтобы он занялся твоими доходными домами?

Александр помолчал.

— Я бы хотел, чтобы он был счастлив, — сказал он наконец.

— Вот видишь, — улыбнулся дядя. — Ты уже не совсем пропащий человек.

В дверь постучали. Вошла Лизавета Александровна — постаревшая, но всё ещё красивая женщина с печальными глазами.

— Пётр, — сказала она удивлённо, — ты здесь? Я думала, ты в клубе.

— Нет, душа моя, — отвечал Пётр Иванович. — Я здесь, с Александром. Присядь с нами.

Она села, всё ещё не веря своим ушам. «Душа моя» — этих слов она не слышала от мужа, наверное, лет двадцать.

— Мы говорили о жизни, — сказал Пётр Иванович. — О том, что она обыкновенна — и необыкновенна одновременно.

Лизавета Александровна посмотрела на мужа, потом на племянника. Что-то изменилось в этом кабинете, она чувствовала это, хотя не могла объяснить.

— Александр, — сказала она, — ты останешься ужинать?

— Останусь, тётушка, — кивнул тот. — С удовольствием.

И впервые за много лет ужин в доме Адуевых прошёл не в молчании. Они говорили — не о делах, не о процентах, не о погоде — а о прошлом, о молодости, о мечтах, которые когда-то имели и потеряли.

Когда Александр уходил, было уже за полночь. На пороге он обернулся.

— Дядюшка, — сказал он, — можно я возьму ту тетрадь? Со стихами?

Пётр Иванович молча протянул ему потёртый томик.

— Возьми. Может, прочтёшь сыну. Пусть знает, что его отец когда-то умел мечтать.

Александр сжал тетрадь в руках и вышел в петербургскую ночь. Он шёл по набережной, и ему казалось, что он молод, что впереди целая жизнь, что всё ещё возможно.

Это была иллюзия, конечно. Обыкновенная иллюзия, каких много в жизни каждого человека. Но иногда именно такие иллюзии делают нашу обыкновенную историю — необыкновенной.

Прошла неделя после кончины Савелия Туберозова. Старгородская соборная площадь опустела, и только вороны кружили над маковками церквей, предвещая раннюю зиму. Отец Захария Бенефактов, оставшийся один, каждое утро приходил на могилу протопопа и подолгу стоял там, не замечая ни холода, ни косых осенних дождей.

В тот день, когда выпал первый снег, к нему подошёл незнакомый человек в дорожном платье. Лицо его было изрыто оспинами, а глаза смотрели с той особенной пытливостью, которая выдаёт людей, привыкших наблюдать и судить.

— Вы будете отец Захария? — спросил незнакомец, приподнимая шляпу.

— Я самый, — отвечал Захария, не поднимая глаз от свежего холмика земли.

— Моя фамилия Термосесов. Иван Демьянович Термосесов. Я служу по особым поручениям и прибыл из губернии для ревизии здешних церковных дел.

При этих словах Захария вздрогнул и впервые посмотрел на пришельца. В памяти его ещё жива была та буря, которую подняли доносы на покойного протопопа, и вот теперь, когда Савелий лежал в земле, является новый проверяющий.

— Что же вам угодно? — спросил Захария голосом, в котором звучала непривычная для него твёрдость.

— Мне угодно, батюшка, осмотреть приходские книги, а также ознакомиться с завещанием протоиерея Туберозова. Ходят слухи, что в его бумагах содержатся некоторые... как бы это выразиться... вольнодумные записи.

— Дневник его я сжёг, — солгал Захария и сам удивился своей лжи.

Термосесов усмехнулся:

— Это мы ещё посмотрим, батюшка. Это мы ещё посмотрим.

Он откланялся и пошёл прочь, а Захария остался стоять у могилы, и сердце его билось так, как не билось, может быть, никогда в жизни. Ибо дневник протопопа, та самая «Демикотоновая книга», в которой Савелий записывал свои сокровенные мысли, лежала у него под половицей, и он знал, что рано или поздно за нею придут.

***

Вечером того же дня Захария сидел в своей маленькой комнатке при соборе и при свече перечитывал последние записи протопопа. Рука Савелия дрожала, буквы расползались, но мысль оставалась ясной и твёрдой до последнего часа.

«Господи, — читал Захария, — не о себе молю, но о тех, кто останется после меня. Дай им силы нести крест служения в это тёмное время, когда вера оскудела, а любовь остыла. И если суждено мне предстать пред Твоим судом, то молю об одном: засчитай мне не слова мои, а намерения, ибо слова мои были несовершенны, а намерения — чисты».

Захария закрыл книгу и заплакал. Он плакал не о Савелии — тот уже был там, где нет ни печали, ни воздыхания. Он плакал о себе, о своей слабости, о том, что всю жизнь прожил в тени великого человека и не знал, как жить без этой тени.

В дверь постучали. Захария вздрогнул и спрятал книгу под рясу.

— Войдите.

На пороге стояла Наталья Николаевна, вдова протопопа. Лицо её было бледно, глаза покраснели от слёз, но держалась она с тем достоинством, которое отличало её при жизни мужа.

— Отец Захария, — сказала она тихо, — я пришла сказать вам, что уезжаю. Здесь мне более нечего делать. Савелий оставил мне немного денег, я поеду к сестре в Москву.

— А дом? А хозяйство?

— Всё продам. Мне ничего не нужно от этого города. Он убил моего мужа.

Захария хотел возразить, но понял, что она права. Город действительно убил Савелия — не мечом, не ядом, а тем страшным равнодушием, которое хуже всякой вражды.

— Но прежде чем уехать, — продолжала Наталья Николаевна, — я хочу передать вам кое-что. — Она достала из-под шали свёрток. — Это письма Савелия. Он писал их мне, когда мы были ещё женихом и невестой. Я хотела взять их с собой, но потом подумала: пусть останутся здесь, на этой земле, которую он так любил. Сохраните их, отец Захария. Может быть, когда-нибудь кто-то захочет узнать, каким он был в молодости.

Захария принял свёрток дрожащими руками.

— Я сохраню, матушка. Клянусь вам.

Она кивнула и вышла, не оглядываясь. А Захария развязал свёрток и до утра читал письма молодого Савелия — пылкие, восторженные, полные той веры в людей и в Бога, которую жизнь так безжалостно обтесала и обломала.

***

Термосесов не заставил себя ждать. На следующий день он явился в собор в сопровождении станового пристава и двух понятых. Требовал книги, требовал бумаги, требовал объяснений. Захария отвечал кратко и сдержанно, и сам не узнавал себя в этих ответах.

— Где дневник протоиерея? — спрашивал Термосесов.

— Я уже сказал вам: сожжён.

— А можете ли вы поклясться в этом?

Захария помолчал. Потом перекрестился и сказал:

— Могу.

Это была вторая ложь в его жизни, и она далась ему легче первой. Он понял вдруг, что есть ложь во спасение, и что Бог, который видит сердца, не осудит его за эту ложь, ибо она была сказана не ради корысти, а ради памяти праведника.

Термосесов ушёл ни с чем. Но Захария знал, что он вернётся. Такие люди всегда возвращаются.

***

Прошёл месяц. Снег укрыл Старгород белым покрывалом, и город затих, словно готовясь к долгому зимнему сну. Захария служил один — нового протопопа ещё не назначили, а дьякон Ахилла, сломленный смертью Савелия, лежал в горячке и бредил по ночам.

Однажды вечером, когда Захария возвращался из церкви, его окликнул незнакомый голос:

— Батюшка! Постойте, батюшка!

Он обернулся и увидел молодого человека в студенческой шинели. Лицо его было открытым и честным, а в глазах светилась та жажда правды, которая так редко встречается в людях.

— Я Пётр Туберозов, — сказал молодой человек. — Племянник покойного протоиерея. Приехал из Петербурга, как только узнал о его смерти.

Захария вгляделся в него и увидел в чертах его лица что-то от Савелия — ту же твёрдость подбородка, тот же пристальный взгляд.

— Дядя писал мне о вас, — продолжал Пётр. — Он говорил, что вы единственный человек в этом городе, которому можно доверять. Я приехал, чтобы забрать его бумаги. Я хочу написать о нём книгу.

— Книгу? — переспросил Захария.

— Да. Книгу о праведнике, который жил среди нас и которого мы не сумели сберечь. Россия должна знать о таких людях.

Захария долго молчал. Потом сказал:

— Идёмте ко мне. Я дам вам его дневник.

***

В ту ночь они просидели до рассвета. Пётр читал «Демикотоновую книгу» и плакал — не стыдясь своих слёз, как плачут люди, в которых ещё не умерла совесть. А Захария рассказывал ему о Савелии — о его борьбе с невежеством, о его столкновениях с властями, о его великой и бесплодной любви к русскому народу.

— Он верил, — говорил Захария, — что Россия проснётся. Что настанет день, когда люди перестанут бояться правды и начнут жить по совести. Он не дожил до этого дня, но он верил.

— И вы верите? — спросил Пётр.

Захария помолчал. Потом посмотрел в окно, за которым розовел зимний рассвет, и сказал:

— Теперь верю.

Это была правда. Впервые за много лет Захария чувствовал в себе ту силу, которая была в Савелии. Смерть протопопа не убила его дело — она передала его в другие руки. И пока есть на Руси люди, готовые нести этот крест, дело это не умрёт.

***

Весной Пётр уехал в Петербург, увозя с собой «Демикотоновую книгу» и письма протопопа. Через два года вышла его книга — скромная, неприметная, напечатанная в маленькой типографии. Её почти никто не читал. Но те, кто прочёл, запомнили имя Савелия Туберозова и передали его своим детям.

А Захария дожил до глубокой старости. Он так и остался в Старгороде, служил в соборе, крестил и отпевал, венчал и исповедовал. И каждый год, в день смерти Савелия, он приходил на его могилу и подолгу стоял там, беседуя с другом о вещах, которые понятны только тем, кто любил и потерял.

И когда Захария умер, его похоронили рядом с протопопом. На его могиле не было пышного памятника — только простой деревянный крест и надпись: «Он был верен до конца».

А что ещё нужно человеку?

Прошло пять лет после смерти Ильи Ильича Обломова. Андрей Иванович Штольц сидел в своём кабинете в Петербурге, разбирая старые бумаги, когда наткнулся на пожелтевший конверт с надписью: «Андрею, после моей смерти». Почерк был обломовский — крупный, неторопливый, с характерными завитушками.

Руки Штольца дрогнули. Пять лет он нёс в себе чувство вины, тяжёлое, как свинцовая гиря. Он, человек действия, не смог спасти друга от его сладостной погибели. Конверт был запечатан сургучом с оттиском какого-то древнего перстня — откуда у Обломова перстень с печатью?

Штольц сломал печать и развернул письмо.

«Милый друг Андрей!

Если ты читаешь эти строки, значит, я уже там, где нет ни деловых бумаг, ни визитов, ни необходимости вставать по утрам. Не думай, что я не понимал своей болезни — я понимал её лучше, чем ты, чем доктора, чем кто бы то ни было. Ты называл это ленью, апатией, обломовщиной. А я знал — это была тоска по раю, который мы все потеряли.

Помнишь Обломовку? Ты был там однажды, в детстве. Ты видел только запустение, сонную одурь, застой. А я видел вечность. Каждый полдень там был похож на предыдущий не потому, что ничего не происходило, а потому, что происходило главное — жизнь текла, как река, без спешки, без цели, без страха.

Ты хотел меня спасти. Но от чего? От покоя? От созерцания? От той глубокой, как колодец, тишины, в которой слышно, как растёт трава и как бьётся собственное сердце?

Я любил Ольгу. Это была правда. Но я любил её так, как любят музыку — издалека, не прикасаясь, боясь разрушить гармонию. Она хотела от меня действия, движения, перемены. Она хотела, чтобы я стал тобой. Но я не мог стать тобой, Андрей. Я мог только быть собой — Обломовым».

Штольц отложил письмо и подошёл к окну. За окном Петербург жил своей лихорадочной жизнью — сновали экипажи, спешили чиновники, кричали разносчики. Весь этот муравейник, который он так любил, вдруг показался ему пустым и бессмысленным.

— Андрей Иванович, — раздался голос Ольги, — тебя ждёт Мюллер по делу о поставках.

Ольга вошла в кабинет, всё такая же красивая, хотя в уголках глаз уже наметились тонкие морщинки. Она заметила письмо в его руках.

— Что это?

— Письмо от Ильи. Он написал его перед смертью.

Ольга побледнела и опустилась в кресло.

— Прочти мне.

Штольц продолжил:

«Ольга! Я знаю, что Андрей прочтёт тебе это письмо. Ты была светом, который я не мог вынести. Не потому что он был плох — потому что я был слишком слаб для такого света. Ты звала меня к вершинам, а я хотел лежать в долине. Ты предлагала мне весь мир, а мне хватало одного дивана.

Но я хочу, чтобы вы оба знали: я был счастлив. Не тем счастьем, которое понимаете вы — счастьем достижений, побед, свершений. Я был счастлив счастьем младенца в утробе матери. Счастьем зерна, которое ещё не проросло. Счастьем сна, в котором нет пробуждения.

Агафья Матвеевна — не смейтесь — дала мне то, чего не могли дать вы оба. Она не требовала от меня ничего. Она просто была рядом. Она кормила меня, укрывала одеялом, смотрела, как я сплю. Для неё я был не проектом, не задачей, не вызовом. Я был просто Ильёй Ильичом — человеком, которого она любила таким, какой он есть».

— Прекрати, — прошептала Ольга. По её щекам текли слёзы. — Я не могу это слышать.

— Нет, — твёрдо сказал Штольц. — Мы должны дослушать. Мы задолжали ему это.

Он продолжил чтение:

«Андрей, ты помнишь, как мы спорили о смысле жизни? Ты говорил: действовать, строить, преобразовывать. А я молчал, потому что не мог объяснить словами то, что чувствовал. Теперь попробую.

Смысл жизни — в самой жизни. Не в том, что мы делаем, а в том, что мы есть. Дерево не спрашивает себя, зачем оно растёт. Река не сомневается в своём течении. Только человек мучает себя этими вопросами — и мучается.

Ты построил заводы, открыл конторы, заработал миллионы. А что ты чувствовал, когда подписывал эти контракты? Был ли ты счастлив? Или ты просто бежал — от себя, от пустоты, от страха остановиться?

Я не бежал. Я остановился. И в этой остановке нашёл что-то, чего ты никогда не найдёшь в своём вечном движении.

Не жалей меня, Андрей. Пожалей себя».

Штольц дочитал письмо и долго молчал. Ольга плакала, закрыв лицо руками.

— Он был прав, — наконец сказал Штольц. — Во всём прав.

— Что ты говоришь? — Ольга подняла заплаканные глаза. — Он погубил свою жизнь!

— Нет. Он прожил её так, как хотел. А я... я прожил чужую жизнь. Жизнь, которую выдумал мой отец. Жизнь, которую одобрило общество. Жизнь, в которой нет места для... для тишины.

Он подошёл к жене и взял её за руки.

— Ольга, когда мы в последний раз просто сидели вместе? Без дел, без планов, без разговоров о будущем? Когда мы в последний раз смотрели, как заходит солнце?

Ольга смотрела на него с изумлением.

— Ты хочешь сказать, что Илья...

— Я хочу сказать, что он понимал что-то, чего мы не понимали. И теперь, когда его нет, я начинаю это понимать. Слишком поздно.

В дверь постучали. Слуга доложил:

— Господин Мюллер ожидает.

Штольц посмотрел на дверь, потом на письмо, потом на Ольгу.

— Скажи ему, что меня нет.

— Но, Андрей Иванович...

— Скажи ему, что меня нет. И что меня не будет до вечера. А может быть, и завтра.

Слуга удалился в полном изумлении. Штольц сел в кресло напротив Ольги и впервые за много лет позволил себе просто сидеть — без цели, без плана, без необходимости.

За окном продолжал суетиться Петербург. Но в кабинете Штольца наступила тишина — та самая тишина, которую так любил Обломов.

Ольга смотрела на мужа и не узнавала его. В его глазах появилось что-то новое — не усталость, не разочарование, а какое-то странное спокойствие.

— Ты знаешь, — сказал Штольц, — Илья однажды сказал мне: «Андрей, ты так занят приготовлением к жизни, что забываешь жить». Я тогда посмеялся. А теперь понимаю — он был прав.

— И что же нам делать? — спросила Ольга.

— Ничего. В этом и есть секрет. Просто быть. Просто жить. Просто любить друг друга — без условий, без требований, без вечного «ты должен стать лучше».

Он достал из письма последний листок, который не читал вслух:

«P.S. Андрей, позаботься о моём сыне. Не делай из него меня. Но и не делай из него себя. Пусть он будет самим собой — кем бы он ни оказался. Это единственное, о чём я тебя прошу.

Твой друг навеки,
Илья Обломов.

P.P.S. Халат я завещаю тебе. Примерь его хотя бы раз. Может быть, тогда поймёшь».

Штольц улыбнулся сквозь слёзы.

— Халат... Чёртов халат...

Он встал и подошёл к шкафу, где среди его строгих сюртуков висел тот самый обломовский халат — широкий, мягкий, цвета восточных небес. Штольц взял его, привезённый из Выборгской стороны после смерти друга, и впервые за пять лет развернул.

Халат пах Обломовым. Пах тишиной. Пах покоем.

Штольц надел его поверх жилета и сел обратно в кресло.

— Ты похож на него, — прошептала Ольга.

— Нет, — ответил Штольц. — Я никогда не буду похож на него. Но может быть, теперь я смогу хотя бы понять его.

Они сидели в тишине до самого вечера. Мюллер уехал. Дела остались несделанными. А в кабинете петербургского коммерсанта поселился призрак Обломовки — тот самый сонный, ленивый, счастливый призрак, от которого Штольц бежал всю свою жизнь.

И впервые за много лет Андрей Иванович Штольц почувствовал себя по-настоящему живым.