Лента контента

Луна в ту ночь лежала на крыше маленького дома ровно, как свежая серебряная краска. В саду стояла такая тишина, что вода в каменной чаше у крыльца не звенела, а дышала. И только окно комнаты, где Мастер привык сидеть над рукописью, было открыто шире обычного.

Маргарита не спала. Покой, подаренный ей, был милосерден, но в нем не хватало того ветра, который подхватывает сердце и несет его неведомо куда. Она слушала шаги луны по листве, и вдруг на подоконнике бесшумно вырос круглый черный силуэт в остатках фрака, с примятой манишкой и озабоченным выражением усатой морды.

— Королева, — прошептал кот, снимая цилиндр, из которого торчала рыбья вилка, — простите визит без приглашения. Дело государственного, то есть потустороннего, значения.
— Бегемот, откуда ты?
— Из неприятностей. И, если говорить точно, не один: там еще целая канцелярия неприятностей.
Кот соскочил на пол, оглянулся на спящего Мастера и зашипел уже деловым тоном: в ведомстве ночных балов объявилась покойная актриса, самовольно заняла трон и требует признать ее единственной королевой вечера.

Маргарита посмотрела на Мастера. Он спал, положив ладонь на раскрытую страницу, и лицо его было спокойным, как у человека, которому больше не нужно оправдываться. Ей вдруг стало стыдно за собственную радость от предстоящей авантюры. Но радость уже поднялась в груди, легкая и тревожная, как прежде в московские ночи. Она накрыла Мастера пледом, коснулась губами его виска и прошептала: — Я скоро. После этого накинула плащ и шагнула на подоконник, не спрашивая, можно ли тревожить покой, если зовет судьба с кошачьими усами.

Они летели над темной землей, и время внизу вело себя недобросовестно: рядом с низкими старомосковскими крышами вспыхивали стеклянные громады, трамвайные провода пересекались с неоновым светом, а потом вдруг снова исчезали в тумане, будто кто-то перелистывал эпохи не глядя. Бегемот ругался на встречный ветер, требовал уважения к служебному вылету и время от времени уточнял, не выглядит ли он официально. Маргарита молчала и думала, что в вечности все равно остаются срочные дела, и это, пожалуй, единственное, что роднит вечность с Москвой.

Дом на Садовой стоял на месте, но у двери висела строгая табличка с длинным названием управления торжественных церемоний. Внутри пахло пылью, сургучом и недавним скандалом. На проходной сидела сухая старушка в пенсне и требовала пропуска даже у теней. Бегемот предъявил ей обглоданную кость как временный мандат, получил номерок и немедленно украл печать, потому что, по его словам, без печати ни одно чудо теперь не принимается к исполнению. Их провели в зал, где под коптящими люстрами на троне сидела бледная дама в старых театральных перьях.

— Я страдала больше всех, следовательно, корона моя! — закричала дама, едва увидев Маргариту.
— Страдание не должность, — тихо ответила Маргарита. — Им нельзя командовать.
Дама продолжала метаться, перечисляя измены директоров, холодные гостиницы, голод и унижения. И только теперь Маргарита заметила за ее спиной маленького суфлера, прозрачного, как утренний пар. Мальчик дрожал и боялся сделать шаг, словно даже после смерти ждал окрика из кулис. Тогда Маргарита поняла: этой женщине нужна не корона, а право быть услышанной хотя бы один раз.

Она подошла к трону и сказала уже мягче: — Сегодня ты будешь королевой ровно столько, сколько нужно, чтобы простить себя. Завтра уйдешь не с трона, а из обиды. В зале стало тихо. Перья на голове актрисы осыпались прахом, лицо ее потеплело, и она заплакала просто, по-человечески, без сцены. Мальчик взял ее за руку. Старушка в пенсне заглянула в дверь, поставила в реестре аккуратную галочку и даже не потребовала подписи. Бегемот, растроганный до неприличия, сделал вид, что кашляет, чтобы не выдать слез.

К рассвету Маргарита вернулась в сад. Мастер уже сидел у окна и смотрел на бледнеющую луну, будто прочитал в ней продолжение ненаписанной главы.
— Ты была далеко?
— Нет, — ответила она. — Я была там, где людям наконец разрешают перестать играть роли.
Мастер кивнул. На столе рядом с рукописью лежал один черный кошачий ус, пахнущий дымом, мартовским ветром и безошибочно московской, вечной неразберихой.