Лента контента

Случилось это вскоре после весеннего полнолуния, когда лунный свет над Москвой еще держался с необъяснимым упрямством. На Патриарших прудах опять шептались, трамваи звенели слишком вежливо, и даже дежурный милиционер у будки дважды перекрестился, сам того не заметив.

В одном очень высоком ведомстве, где учитывают не дни, а душевные обстоятельства, к рассвету обнаружили пропажу двух шумных единиц: Коровьева и кота Бегемота. И если бухгалтер сказал бы «самовольный уход», то Коровьев назвал бы это иначе: «командировка для проверки человеческой серьезности, доведенной до неприличия».

Они возникли на Садовой совершенно беззвучно. Бегемот первым делом понюхал воздух и с отвращением сказал:
— Колбаса в городе стала честнее, Фагот. Пахнет мясом. Это подозрительно.
— Молчи, животное просвещенное, — отозвался Коровьев, поправляя пенсне, которого на нем, разумеется, не было. — Мы на службе.

Служба их состояла в следующем. Председатель Комиссии по окончательному искоренению чудес, товарищ Брыкалин, назначил на утро заседание, где собирался принять историческое постановление: «Никаких неразъяснимых явлений в городе Москве не имеется и быть не может». Бумагу уже отпечатали в трех экземплярах, и чернила на подписи у секретаря еще не высохли, когда форточка в кабинете сама собой отворилась и на подоконник, тяжело, но изящно, сел черный кот.

Товарищ Брыкалин был человеком крепких нервов, воспитанных на циркулярах. Увидев кота, он сперва подумал о кошмаре, потом о повышении давления, потом о том, что если кот говорит, то карьеру придется начинать заново где-нибудь в Вологде. Кот тем временем вежливо кашлянул и произнес:
— Прошу протокол. Я представитель внезапности.
Брыкалин открыл рот, но из рта вышло только шипение, похожее на самовар.

В эту минуту на стуле у двери обнаружился Коровьев в клетчатом костюме и с видом человека, которому наскучило быть человеком.
— Разрешите, — сказал он сахарным голосом, — внести маленькую поправку в ваш героический документ. Чудеса отсутствуют только там, где отсутствует воображение. А где оно отсутствует, там, простите, присутствует скука. И вот это уже государственная опасность.
— Кто вас направил? — прошептал Брыкалин.
— Совесть, — ответил Коровьев. — Временно исполняющая обязанности вышестоящей инстанции.

Через пять минут заседание превратилось в явление природы. Подсвечники зажглись без спичек, портрет на стене подмигнул секретарше, а печать комиссии сама ударила по чистому листу и вывела фиолетовым кружком нечто неприлично правдивое: «Проверено. Чудеса имеются». Бегемот, разгорячившись, выпил из графина всю воду, попросил закуски, не получил ее и из принципа съел угол протокола. «Дисциплина падает», — с тоской подумал Брыкалин, и это была его последняя в тот день реалистическая мысль.

Покончив с бюрократией, друзья направились к Ивану Николаевичу Поныреву. Поэт в эту ночь не спал, ходил из угла в угол и, как всегда перед рассветом, чувствовал, что в мире есть недописанная строка, которую невозможно вспомнить и невозможно забыть. Он остановился у окна, увидел во дворе долговязую фигуру и огромного кота и сперва решил позвонить врачу, но рука его отчего-то отдернулась от телефона.

— Не тревожьтесь, — сказал Коровьев, входя без разрешения, как входят только сны и судьба. — Мы не по медицинской части, мы по литературной.
Бегемот вынул из-под мышки обгорелый лист и торжественно положил его на стол. На краю листа, темном, как старый пепел, проступали строки о лунной дороге и прощении, которого не заслуживают, но которого ждут все.
— Это вам, — сказал кот уже без обычного балаганного озорства. — Для спокойствия. А то вы все ходите кругами.

Иван прочел лист раз, другой, третий. В груди у него стало так тихо, как бывает только после грозы, когда ветви еще качаются, но гром уже ушел за реку. «Неужели и правда можно не только помнить, но и жить?» — подумал он. Ему захотелось вдруг не спорить с луной, а просто зажечь лампу, сесть и написать несколько честных строк, без крика и позы. Он поднял глаза, чтобы спросить гостей о мастере, но гостей уже не было.

На улице брезжил серый, деловитый московский рассвет. Коровьев и Бегемот шли по бульвару, споря о том, что важнее для человечества: милосердие или хороший завтрак.
— Милосердие, — говорил Коровьев.
— Завтрак, — возражал Бегемот. — Голодный человек никого не простит.
— Тем интереснее его простить первым, — отвечал Коровьев, и кот, подумав, не нашелся что возразить.

К семи утра товарищ Брыкалин, бледный и аккуратный, все же подписал свое постановление. В графе «особые замечания» чужим, но удивительно разборчивым почерком стояло: «Серьезность проверена. Случай безнадежный. Рекомендовано чудо малой силы». Документ подшили, папку отправили в архив, и только ночной сторож у Патриарших потом уверял, что видел кота, который сидел на скамейке, смотрел на уходящую луну и смеялся тихо, будто вспоминал удачную реплику.

Луна в ту ночь лежала на крыше маленького дома ровно, как свежая серебряная краска. В саду стояла такая тишина, что вода в каменной чаше у крыльца не звенела, а дышала. И только окно комнаты, где Мастер привык сидеть над рукописью, было открыто шире обычного.

Маргарита не спала. Покой, подаренный ей, был милосерден, но в нем не хватало того ветра, который подхватывает сердце и несет его неведомо куда. Она слушала шаги луны по листве, и вдруг на подоконнике бесшумно вырос круглый черный силуэт в остатках фрака, с примятой манишкой и озабоченным выражением усатой морды.

— Королева, — прошептал кот, снимая цилиндр, из которого торчала рыбья вилка, — простите визит без приглашения. Дело государственного, то есть потустороннего, значения.
— Бегемот, откуда ты?
— Из неприятностей. И, если говорить точно, не один: там еще целая канцелярия неприятностей.
Кот соскочил на пол, оглянулся на спящего Мастера и зашипел уже деловым тоном: в ведомстве ночных балов объявилась покойная актриса, самовольно заняла трон и требует признать ее единственной королевой вечера.

Маргарита посмотрела на Мастера. Он спал, положив ладонь на раскрытую страницу, и лицо его было спокойным, как у человека, которому больше не нужно оправдываться. Ей вдруг стало стыдно за собственную радость от предстоящей авантюры. Но радость уже поднялась в груди, легкая и тревожная, как прежде в московские ночи. Она накрыла Мастера пледом, коснулась губами его виска и прошептала: — Я скоро. После этого накинула плащ и шагнула на подоконник, не спрашивая, можно ли тревожить покой, если зовет судьба с кошачьими усами.

Они летели над темной землей, и время внизу вело себя недобросовестно: рядом с низкими старомосковскими крышами вспыхивали стеклянные громады, трамвайные провода пересекались с неоновым светом, а потом вдруг снова исчезали в тумане, будто кто-то перелистывал эпохи не глядя. Бегемот ругался на встречный ветер, требовал уважения к служебному вылету и время от времени уточнял, не выглядит ли он официально. Маргарита молчала и думала, что в вечности все равно остаются срочные дела, и это, пожалуй, единственное, что роднит вечность с Москвой.

Дом на Садовой стоял на месте, но у двери висела строгая табличка с длинным названием управления торжественных церемоний. Внутри пахло пылью, сургучом и недавним скандалом. На проходной сидела сухая старушка в пенсне и требовала пропуска даже у теней. Бегемот предъявил ей обглоданную кость как временный мандат, получил номерок и немедленно украл печать, потому что, по его словам, без печати ни одно чудо теперь не принимается к исполнению. Их провели в зал, где под коптящими люстрами на троне сидела бледная дама в старых театральных перьях.

— Я страдала больше всех, следовательно, корона моя! — закричала дама, едва увидев Маргариту.
— Страдание не должность, — тихо ответила Маргарита. — Им нельзя командовать.
Дама продолжала метаться, перечисляя измены директоров, холодные гостиницы, голод и унижения. И только теперь Маргарита заметила за ее спиной маленького суфлера, прозрачного, как утренний пар. Мальчик дрожал и боялся сделать шаг, словно даже после смерти ждал окрика из кулис. Тогда Маргарита поняла: этой женщине нужна не корона, а право быть услышанной хотя бы один раз.

Она подошла к трону и сказала уже мягче: — Сегодня ты будешь королевой ровно столько, сколько нужно, чтобы простить себя. Завтра уйдешь не с трона, а из обиды. В зале стало тихо. Перья на голове актрисы осыпались прахом, лицо ее потеплело, и она заплакала просто, по-человечески, без сцены. Мальчик взял ее за руку. Старушка в пенсне заглянула в дверь, поставила в реестре аккуратную галочку и даже не потребовала подписи. Бегемот, растроганный до неприличия, сделал вид, что кашляет, чтобы не выдать слез.

К рассвету Маргарита вернулась в сад. Мастер уже сидел у окна и смотрел на бледнеющую луну, будто прочитал в ней продолжение ненаписанной главы.
— Ты была далеко?
— Нет, — ответила она. — Я была там, где людям наконец разрешают перестать играть роли.
Мастер кивнул. На столе рядом с рукописью лежал один черный кошачий ус, пахнущий дымом, мартовским ветром и безошибочно московской, вечной неразберихой.