Лента контента

Случилось это вскоре после весеннего полнолуния, когда лунный свет над Москвой еще держался с необъяснимым упрямством. На Патриарших прудах опять шептались, трамваи звенели слишком вежливо, и даже дежурный милиционер у будки дважды перекрестился, сам того не заметив.

В одном очень высоком ведомстве, где учитывают не дни, а душевные обстоятельства, к рассвету обнаружили пропажу двух шумных единиц: Коровьева и кота Бегемота. И если бухгалтер сказал бы «самовольный уход», то Коровьев назвал бы это иначе: «командировка для проверки человеческой серьезности, доведенной до неприличия».

Они возникли на Садовой совершенно беззвучно. Бегемот первым делом понюхал воздух и с отвращением сказал:
— Колбаса в городе стала честнее, Фагот. Пахнет мясом. Это подозрительно.
— Молчи, животное просвещенное, — отозвался Коровьев, поправляя пенсне, которого на нем, разумеется, не было. — Мы на службе.

Служба их состояла в следующем. Председатель Комиссии по окончательному искоренению чудес, товарищ Брыкалин, назначил на утро заседание, где собирался принять историческое постановление: «Никаких неразъяснимых явлений в городе Москве не имеется и быть не может». Бумагу уже отпечатали в трех экземплярах, и чернила на подписи у секретаря еще не высохли, когда форточка в кабинете сама собой отворилась и на подоконник, тяжело, но изящно, сел черный кот.

Товарищ Брыкалин был человеком крепких нервов, воспитанных на циркулярах. Увидев кота, он сперва подумал о кошмаре, потом о повышении давления, потом о том, что если кот говорит, то карьеру придется начинать заново где-нибудь в Вологде. Кот тем временем вежливо кашлянул и произнес:
— Прошу протокол. Я представитель внезапности.
Брыкалин открыл рот, но из рта вышло только шипение, похожее на самовар.

В эту минуту на стуле у двери обнаружился Коровьев в клетчатом костюме и с видом человека, которому наскучило быть человеком.
— Разрешите, — сказал он сахарным голосом, — внести маленькую поправку в ваш героический документ. Чудеса отсутствуют только там, где отсутствует воображение. А где оно отсутствует, там, простите, присутствует скука. И вот это уже государственная опасность.
— Кто вас направил? — прошептал Брыкалин.
— Совесть, — ответил Коровьев. — Временно исполняющая обязанности вышестоящей инстанции.

Через пять минут заседание превратилось в явление природы. Подсвечники зажглись без спичек, портрет на стене подмигнул секретарше, а печать комиссии сама ударила по чистому листу и вывела фиолетовым кружком нечто неприлично правдивое: «Проверено. Чудеса имеются». Бегемот, разгорячившись, выпил из графина всю воду, попросил закуски, не получил ее и из принципа съел угол протокола. «Дисциплина падает», — с тоской подумал Брыкалин, и это была его последняя в тот день реалистическая мысль.

Покончив с бюрократией, друзья направились к Ивану Николаевичу Поныреву. Поэт в эту ночь не спал, ходил из угла в угол и, как всегда перед рассветом, чувствовал, что в мире есть недописанная строка, которую невозможно вспомнить и невозможно забыть. Он остановился у окна, увидел во дворе долговязую фигуру и огромного кота и сперва решил позвонить врачу, но рука его отчего-то отдернулась от телефона.

— Не тревожьтесь, — сказал Коровьев, входя без разрешения, как входят только сны и судьба. — Мы не по медицинской части, мы по литературной.
Бегемот вынул из-под мышки обгорелый лист и торжественно положил его на стол. На краю листа, темном, как старый пепел, проступали строки о лунной дороге и прощении, которого не заслуживают, но которого ждут все.
— Это вам, — сказал кот уже без обычного балаганного озорства. — Для спокойствия. А то вы все ходите кругами.

Иван прочел лист раз, другой, третий. В груди у него стало так тихо, как бывает только после грозы, когда ветви еще качаются, но гром уже ушел за реку. «Неужели и правда можно не только помнить, но и жить?» — подумал он. Ему захотелось вдруг не спорить с луной, а просто зажечь лампу, сесть и написать несколько честных строк, без крика и позы. Он поднял глаза, чтобы спросить гостей о мастере, но гостей уже не было.

На улице брезжил серый, деловитый московский рассвет. Коровьев и Бегемот шли по бульвару, споря о том, что важнее для человечества: милосердие или хороший завтрак.
— Милосердие, — говорил Коровьев.
— Завтрак, — возражал Бегемот. — Голодный человек никого не простит.
— Тем интереснее его простить первым, — отвечал Коровьев, и кот, подумав, не нашелся что возразить.

К семи утра товарищ Брыкалин, бледный и аккуратный, все же подписал свое постановление. В графе «особые замечания» чужим, но удивительно разборчивым почерком стояло: «Серьезность проверена. Случай безнадежный. Рекомендовано чудо малой силы». Документ подшили, папку отправили в архив, и только ночной сторож у Патриарших потом уверял, что видел кота, который сидел на скамейке, смотрел на уходящую луну и смеялся тихо, будто вспоминал удачную реплику.

— А что, Бегемот, — произнёс Коровьев, поправляя треснувшее пенсне и с любопытством озираясь по сторонам, — не желаешь ли ты осмотреть сие подземное чудо советской инженерии? Говорят, мрамор везли аж из Грузии!

Огромный чёрный кот, сидевший на задних лапах подле турникета станции «Кропоткинская», презрительно фыркнул и достал из-за пазухи — откуда у кота пазуха, спросите вы, но не задавайте глупых вопросов — помятый червонец.

— Фагот, душа моя, — промурлыкал кот, — я, между прочим, культурный кот. Я и без твоих приглашений собирался осмотреть метрополитен. Говорят, там люстры хрустальные!

— Граждане! — раздался за их спинами визгливый женский голос. — Граждане, что это за безобразие? Кот! Кот в метро! С деньгами!

Коровьев обернулся и расплылся в сладчайшей улыбке, от которой у контролёрши, дородной женщины в синей форме, мгновенно задёргался левый глаз.

— Мадам, — проворковал он, — вы, очевидно, обозналась. Это не кот. Это — тьфу, прости господи! — это заслуженный артист Воронежской филармонии товарищ Бегемотов. Он в гриме. Готовится к роли кота учёного в новой постановке по Пушкину.

— Врёте! — не унималась контролёрша. — Какой артист? У него усы!

— А у артиста Качалова тоже усы, — резонно возразил Коровьев. — И что же, Качалову в метро нельзя?

Пока контролёрша переваривала этот сокрушительный аргумент, Бегемот галантно приподнял несуществующую шляпу и прошмыгнул через турникет. Коровьев последовал за ним, причём турникет почему-то издал звук расстроенной балалайки.

— Стойте! — опомнилась контролёрша. — У вас же билета нет! Товарищ милиционер!

Но товарищ милиционер, стоявший у колонны, в этот момент почему-то крепко спал, прислонившись к мрамору и даже слегка похрапывая.

— Какая прелесть! — восхитился Бегемот, спускаясь по эскалатору и с наслаждением перебирая лапами по движущимся перилам. — Фагот, а если я сяду на эту штуку и поеду вверх, пока все едут вниз? Будет скандал?

— Непременно будет, — кивнул Коровьев. — Только умоляю, потерпи до «Охотного Ряда». Там публика интереснее.

Они сошли с эскалатора на станции, и Бегемот замер в искреннем восхищении. Своды станции, облицованные светлым мрамором, сияли в свете бронзовых люстр. Кот задрал голову и долго смотрел вверх.

— Знаешь, Фагот, — задумчиво произнёс он, — я был в подземельях инквизиции. Был в римских катакомбах. Был даже в одном месте, о котором приличному коту вспоминать неловко. Но такой красоты под землёй не видел нигде.

— Ты расчувствовался, — хихикнул Коровьев.

— Я? — оскорбился Бегемот. — Я — боевой кот! Я в Испании служил при дворе! Я...

Договорить ему не удалось, потому что из тоннеля с рёвом вылетел поезд. Бегемот отпрыгнул от края платформы и зашипел.

— Предупреждать надо! — возмутился он. — Что за манера — налетать из темноты на мирных граждан!

— Это поезд, душа моя, — терпеливо объяснил Коровьев. — На нём ездят.

— Я знаю, что такое поезд! — фыркнул Бегемот. — Я просто не ожидал его здесь встретить. В подземелье. Это противоестественно.

Двери вагона раскрылись, и наша странная парочка вошла внутрь. Пассажиры — человек десять — синхронно повернули головы. Женщина в цветастом платке прижала к груди авоську. Мужчина в кепке отложил газету «Правда». Студент с книгой забыл перевернуть страницу.

— Добрый вечер, товарищи! — радостно провозгласил Бегемот и уселся на свободное место, положив лапу на лапу. — Не подскажете, как доехать до Елисеевского гастронома? Мне срочно нужна севрюга.

В вагоне повисла тишина. Потом женщина в платке мелко перекрестилась — вернее, попыталась перекреститься, но на полпути спохватилась и сделала вид, что поправляет волосы.

— Вы что это, гражданка? — строго спросил Коровьев. — Религиозные предрассудки? В метрополитене имени товарища Кагановича? Стыдно!

— Я... я... — залепетала женщина. — Я думала, у меня жар. Мерещится.

— Ничего вам не мерещится, — успокоил её Бегемот. — Я самый настоящий. Хотите — потрогайте.

Женщина шарахнулась к противоположной двери.

— Нервные какие пошли, — вздохнул кот. — Фагот, а где выходить-то?

— На следующей, — отозвался Коровьев, который уже успел завязать беседу со студентом. — Молодой человек, а вы случайно не литератор? Нет? Жаль. У меня к литераторам особое отношение. Деловое.

Поезд остановился, и они вышли на станции «Охотный Ряд». Здесь было людно — час пик. Москвичи спешили с работы, толкались, ругались, извинялись.

— А вот это мне нравится! — заявил Бегемот. — Суета! Движение! Жизнь! Фагот, давай устроим концерт?

— Какой концерт?

— Музыкальный. Я буду петь, ты — аккомпанировать. На примусе.

— На примусе играть затруднительно, — возразил Коровьев. — Он шипит.

— Тем лучше! Модернизм! Авангард! Публика любит авангард.

Но не успел Бегемот развить свою идею, как к ним подошёл милиционер — не тот, что спал у турникета, а другой, бодрый и подозрительный.

— Граждане, — сказал он, — предъявите документы.

Коровьев полез в карман и извлёк оттуда бумагу размером с простыню.

— Пожалуйста, товарищ начальник. Командировочное удостоверение. Мы из Воронежа. Филармония. Гастроли.

Милиционер взял бумагу и уставился в неё. Глаза его медленно расширялись.

— Тут написано... — пробормотал он, — тут написано, что вы... консультант при особом отделе...

— Какой особый отдел? — удивился Коровьев, заглядывая в документ. — Ах это! Не обращайте внимания. Опечатка. Наборщик в типографии был пьян.

— А кот?

— Это не кот. Это заслуженный артист товарищ Бегемотов.

— В костюме кота?

— Грим, — терпеливо пояснил Коровьев. — Современный реалистический грим. По системе Станиславского.

Милиционер снял фуражку и вытер лоб.

— Граждане, — сказал он, — я на службе двадцать лет. Я видел всякое. Но кота, который ходит на задних лапах и требует севрюгу, я ещё не видел.

— Значит, плохо смотрели, — обиделся Бегемот. — Я, к вашему сведению, личность известная. Меня в Киеве знают, в Харькове знают, в Одессе — особенно знают! А вы — «не видел»!

— Я вас задерживаю, — решился милиционер. — До выяснения.

— Это произвол! — взвизгнул Коровьев. — Это нарушение социалистической законности! Мы будем жаловаться в ЦК! В Совнарком! Лично товарищу Ягоде!

При упоминании последнего имени милиционер заметно побледнел.

— Т-товарищу Ягоде?

— А как же! — Коровьев приосанился. — Геннадий Генрихович — наш большой друг. Мы с ним третьего дня чай пили. С вареньем. Он ещё нашему коту ухо чесал.

Бегемот подтверждающе кивнул.

Милиционер отступил на шаг.

— Проходите, граждане. Извините за беспокойство. Бдительность, сами понимаете.

— Понимаем! — просиял Коровьев. — Бдительность — наше всё! Враг не дремлет! Особенно в метро!

Они двинулись к выходу, но на полпути Бегемот остановился.

— Фагот, — шёпотом сказал он, — а давай прокатимся ещё? Мне понравилось.

— На здоровье, — кивнул Коровьев. — Только сначала севрюга.

— Это святое, — согласился кот. — Севрюга — это святое.

И они исчезли в толпе москвичей, спешащих по своим вечерним делам. А милиционер ещё долго стоял на платформе и смотрел им вслед, пытаясь понять, что же он только что видел. Но так и не понял. Да и кто бы понял?

Люстры сияли. Поезда грохотали. Москва жила своей жизнью — торопливой, суетной, немного безумной. И где-то в этой жизни бродили двое — длинный субъект в клетчатом пиджаке и огромный чёрный кот, — и искали севрюгу.

Севрюгу они, кстати, нашли. Но это уже совсем другая история.

Ресторан «Грибоедов» снова открылся после известных событий, и первые же посетители вызвали у швейцара острый приступ ностальгии по спокойным временам.

— Фагот, — промурлыкал огромный чёрный кот, критически осматривая вывеску, — а ведь мы здесь недавно были. Помнишь, как горело?

— Как же не помнить, — умилился Коровьев, поправляя неизменное треснувшее пенсне. — Чудесный был вечер! Романтический даже.

Швейцар — новый, разумеется, прежний после пожара уволился и уехал к родственникам в Саратов — заступил им дорогу.

— Членский билет, — потребовал он.

— Какой ещё билет? — возмутился Бегемот. — Вы что, не узнаёте? Я — постоянный клиент! Завсегдатай! Меня тут все знают! Позовите Арчибальда Арчибальдовича!

— Арчибальд Арчибальдович больше здесь не работает, — сухо ответил швейцар. — А без билета не положено.

Коровьев тяжело вздохнул и полез во внутренний карман своего невозможного клетчатого пиджака. Вынул оттуда бумагу, свёрнутую вчетверо.

— Извольте. Командировочное удостоверение из Наркомпроса. Мы — комиссия по проверке культурного обслуживания писателей.

Швейцар взял бумагу и уставился в неё.

— Здесь написано, что вы... — голос его дрогнул, — что вы уполномоченные товарища...

— Не надо вслух, — ласково перебил Коровьев. — Государственная тайна. Мы инкогнито. Так что ведите нас в зал, и чтобы никто ничего не знал.

Швейцар посторонился с такой скоростью, словно его отбросило ветром.

В зале ресторана было оживлённо. За столиками сидели писатели, критики, драматурги — всё тот же контингент, что и до пожара, разве что лица поменялись. Одни уехали на казённый счёт в места отдалённые, другие сами отдалились во избежание, третьи просто умерли — литературная жизнь в Москве была нервной.

— Столик на двоих! — потребовал Бегемот у официанта. — Желательно у окна. И меню! И немедленно осетрины!

Официант, молодой человек с усиками, взглянул на кота и побледнел.

— В-вы... вы...

— Я — это я, — подтвердил Бегемот. — Рад, что вы меня помните. А теперь — осетрину, любезный. И порцию сметаны. Отдельно.

— Осетрина с-сегодня второй свежести, — пролепетал официант.

Бегемот выпучил глаза.

— Что?! Опять?! — громогласно воскликнул он на весь зал. — Опять второй свежести?! Фагот, ты слышишь? Прошёл год, и ничего не изменилось! Всё та же осетрина! Той же свежести!

Писатели за соседними столиками начали оборачиваться. Кто-то уронил вилку. Кто-то поперхнулся водкой.

— Голубчик, — вкрадчиво произнёс Коровьев, надвигаясь на официанта, — вы, очевидно, не поняли. Мы — комиссия. Проверка. Контроль качества. И если вы сейчас принесёте моему коллеге осетрину второй свежести, я напишу такой акт, что вас отсюда выметут вместе с вашими усиками. Понятно?

— П-понятно, — выдавил официант и умчался на кухню.

Бегемот удовлетворённо развалился на стуле.

— Люблю, когда меня боятся, — признался он. — Это согревает душу.

— У тебя нет души, — хихикнул Коровьев.

— Это философский вопрос, — возразил кот. — И решать его надо не здесь и не сейчас, а за осетриной первой свежести.

К их столику неуверенно приблизился человек в помятом костюме. Лицо его было бледным, руки дрожали, но в глазах горел огонёк профессионального любопытства.

— П-простите, — сказал он, — вы случайно не тот самый кот? Который был... тогда?

— Зависит от того, что вы имеете в виду под «тогда», — уклончиво ответил Бегемот.

— Ну, когда всё... — человек понизил голос, — когда всё горело.

— А, это «тогда»! — просиял кот. — Да, это был я. Приятно, что запомнили. А вы, простите, кто будете?

— Я? Я — драматург. Начинающий. Пишу пьесу о... — он замялся, — о природе зла.

— О природе зла? — Коровьев заинтересованно поднял бровь. — И как успехи?

— Плохо, — признался драматург. — Не получается. Зло в моей пьесе какое-то... плоское. Одномерное.

— Естественно! — воскликнул Бегемот. — Потому что вы, голубчик, зла не видели! Вы его себе представляете по книжкам! А зло — оно живое! Оно с юмором! Оно с фантазией!

— А вы... видели?

Кот и Коровьев переглянулись.

— Мы не просто видели, — сказал Коровьев. — Мы — практикующие специалисты. Садитесь, молодой человек. Сейчас вам принесут осетрину, и мы поговорим о природе зла. Профессионально.

Драматург сел, не веря своему счастью.

— Итак, — начал Бегемот, — первое и главное, что вы должны понять: зло не противоположно добру. Зло — это... как бы вам объяснить... это тень добра. Без света не бывает тени, понимаете?

— Кажется, понимаю...

— Не перебивайте! — строго сказал кот. — Второе: зло никогда не считает себя злом. Оно всегда находит оправдание. Всегда. Это важно для вашей пьесы. Ваш злодей должен быть искренне убеждён, что поступает правильно.

— А третье?

— Третье? — Бегемот задумался. — Третье — это то, что настоящее зло всегда элегантно. Оно не рычит, не скалится, не грозит кулаком. Оно улыбается. Оно предлагает помощь. Оно — обаятельно.

Официант принёс осетрину. На этот раз — очевидно первой свежести, потому что Бегемот, понюхав, одобрительно кивнул.

— Годится. Можете идти.

— И ещё, молодой человек, — добавил Коровьев, разливая водку по рюмкам, — запомните: зло никогда не действует в одиночку. У него всегда есть помощники. Добровольные. Люди, которые закрывают глаза. Люди, которые говорят «это не моё дело». Люди, которые просто молчат.

— Это... это ужасно, — прошептал драматург.

— Это реальность, — пожал плечами Бегемот. — А теперь — за ваше творчество! Пишите хорошие пьесы, молодой человек. Мир нуждается в правде. Даже если правда — о зле.

Они чокнулись. Выпили.

В этот момент в зал ворвался человек в форме — не швейцар, а кто-то более серьёзный.

— Граждане! — закричал он. — Никому не двигаться! Проверка документов!

Писатели замерли. Кто-то уронил ещё одну вилку. Кто-то попытался спрятать под стол бутылку.

Коровьев поднял голову и посмотрел на человека в форме взглядом, от которого тот споткнулся на ровном месте.

— Проверка? — переспросил он. — Какое совпадение! Мы тоже проверка. Из Наркомпроса. Как вас зовут, товарищ?

— Я... это... Петров, — растерялся человек.

— Отлично, товарищ Петров. Присаживайтесь. Выпейте с нами. Осетрина — первой свежести, рекомендую.

Товарищ Петров, сам не понимая как, оказался за их столиком с рюмкой в руке.

— За советскую литературу! — провозгласил Бегемот.

И они выпили.

А через час, когда ресторан «Грибоедов» снова горел — на этот раз исключительно по причине неисправной электропроводки, как потом было записано в акте, — Бегемот и Коровьев стояли на противоположной стороне улицы и с интересом наблюдали за пожарными.

— Дежавю, — заметил кот.

— Определённо, — согласился Коровьев. — Пойдём отсюда. Мне надоела осетрина.

— Куда теперь?

— В цирк, — решил Коровьев. — Там, говорят, новая программа. С дрессированными котами.

— Я возмущён! — воскликнул Бегемот. — Дрессированные коты — это унижение кошачьего достоинства!

— Вот и пойдём возмущаться, — кивнул Коровьев.

И они пошли — длинный нелепый субъект в клетчатом пиджаке и огромный чёрный кот, — растворяясь в московских сумерках, пока за их спинами гудел огонь и метались пожарные.

Москва продолжала жить. А они продолжали её проверять.

Патриаршие пруды не изменились за год. Та же аллея, те же скамейки, тот же турникет, через который когда-то прошла Аннушка с подсолнечным маслом. Только вот на скамейке, где некогда беседовали редактор и поэт, теперь сидели двое — и прохожие старательно обходили их стороной.

— Скучаю, — признался огромный чёрный кот, глядя на воду. — По Воланду скучаю. По балу. По полётам.

Коровьев снял треснувшее пенсне и протёр его полой клетчатого пиджака — бессмысленное занятие, ибо пенсне от этого чище не становилось.

— Мы не одни, — сказал он. — Азазелло в Крыму. Гелла, говорят, в Прибалтике. Развлекается.

— А мы с тобой — здесь, — горько произнёс Бегемот. — В Москве. Как привязанные.

— Мы не привязанные. Мы — на задании.

— На каком ещё задании? — фыркнул кот. — Мессир уже год как в своих краях. Что нам здесь делать?

Коровьев помолчал.

— Помнишь, что он сказал перед отлётом? «Присмотрите за городом. Мало ли что». Вот мы и присматриваем.

— Присматриваем... — кот безрадостно махнул лапой. — Что тут присматривать? Москва как Москва. Люди как люди. Жулики жулят, честные мучаются, всё как всегда.

Мимо них прошла женщина с авоськой. Бегемот проводил её взглядом.

— О, — оживился он. — Аннушка! Та самая!

— Нет, — покачал головой Коровьев. — Это другая. Та Аннушка уже... — он сделал многозначительный жест.

— Вот как? — удивился кот. — Быстро. А ведь ей ещё и пятидесяти не было.

— Сердце, — пояснил Коровьев. — Испугалась чего-то. Ночью. В подъезде.

— Интересно, чего именно?

Коровьев промолчал, но на тонких губах его мелькнула тень улыбки.

Вдалеке, на Садовом кольце, прогремел трамвай. Бегемот вздрогнул.

— Не люблю трамваи, — признался он. — После того случая — не люблю.

— Никто не любит, — согласился Коровьев. — Особенно литераторы.

Они помолчали. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные тени на аллею. Пруд золотился в лучах, и на воде покачивались листья — первые осенние листья.

— Фагот, — вдруг сказал Бегемот серьёзным тоном, — а ты когда-нибудь думал о том, что будет... потом?

— Потом — это когда?

— Ну, когда всё закончится. Когда мессир... когда всё.

Коровьев повернул к нему бледное лицо.

— Ты о смерти?

— О ней. Мы же не бессмертные. Даже мессир — не бессмертный. Он сам говорил. Помнишь? «Всё имеет конец». Так вот я и думаю — что будет в конце?

— Ты стал философом, Бегемот.

— Я стал старым, — поправил кот. — Не телом — душой. Если у меня есть душа. Мы с тобой об этом уже спорили.

Коровьев усмехнулся.

— В конце будет покой. Такой же, как у мастера с Маргаритой. Домик, свечи, вечность.

— Мне не нужен покой, — возразил Бегемот. — Мне нужна сметана. И рыба. И приключения. И чтобы кто-нибудь возмущался, когда я порчу имущество.

— Тогда тебе придётся жить вечно.

— Вот это меня и пугает.

Снова прогремел трамвай — ближе, громче. Бегемот поёжился.

— Пойдём отсюда, — предложил он. — Не нравится мне здесь. Слишком много воспоминаний.

— Куда?

— Куда-нибудь. В театр. В цирк. В Елисеевский за севрюгой. Куда угодно, только не здесь.

Они поднялись со скамейки. Прохожие, которые в этот момент оказались рядом, потом клялись, что видели, как две фигуры — одна длинная и нелепая, другая чёрная и хвостатая — просто растворились в воздухе. Но им, конечно, никто не поверил. В Москве и не такое бывает.

***

Ночью, когда город спал, они сидели на крыше высотки на Котельнической набережной. Под ними расстилалась Москва — огромная, сияющая тысячами огней, живая.

— Красиво, — признал Бегемот.

— Красиво, — согласился Коровьев. — Ты знаешь, я ведь помню этот город, когда здесь ещё не было ничего. Деревянные избы, грязь, церкви. А теперь — смотри.

— Ты такой старый?

— Я не старый. Я — вечный. Как и ты. Как и мессир.

— Ты же сам сказал, что мессир не вечный.

— Я сказал — не бессмертный. Это разные вещи.

Бегемот задумался.

— Не понимаю.

— И не надо. — Коровьев откинулся назад, глядя на звёзды. — Есть вещи, которые не надо понимать. Надо просто принять.

— Философ.

— Нет. Просто старый клоун, который слишком много видел.

Где-то внизу прогрохотал последний трамвай — тот самый, что ходит по ночной Москве, когда все остальные уже спят. Говорят, он останавливается на станциях, которых нет на карте. Говорят, его водит машинист, которого никто никогда не видел. Говорят много чего.

— Слышишь? — Бегемот навострил уши. — Трамвай.

— Слышу.

— Может, прокатимся?

Коровьев посмотрел на кота.

— Ты же сказал, что не любишь трамваи.

— Не люблю. Но это — последний. А последние трамваи — особенные.

Они спустились с крыши — как, не спрашивайте — и оказались на остановке как раз в тот момент, когда подъехал трамвай. Старый, красно-жёлтый, с буквой «А» на борту — тот самый, легендарный.

Двери открылись. Внутри было пусто.

— Входите, — сказал голос из кабины. Голос был женский, хриплый, знакомый.

Бегемот и Коровьев переглянулись.

— Аннушка? — неуверенно спросил кот.

Из кабины выглянуло лицо — бледное, немолодое, с тёмными кругами под глазами.

— Она самая. Садитесь, черти. Поедем.

— Куда?

— А какая разница? — усмехнулась Аннушка. — Главное — ехать.

И они сели. И трамвай тронулся. И повёз их по ночной Москве — по улицам, которых не было на карте, мимо домов, которые давно снесли, через площади, которые существовали только в памяти.

— Я всё поняла, — сказала Аннушка, не оборачиваясь. — Там, в подъезде, когда сердце остановилось. Поняла, зачем масло. Зачем трамвай. Зачем всё.

— И зачем? — спросил Коровьев.

— Затем, что так было нужно. Не вам. Не мне. Никому конкретно. Просто — так было нужно. Для равновесия.

— Глубокомысленно, — заметил Бегемот.

— А то, — согласилась Аннушка. — Смерть — она располагает к глубокомыслию.

Трамвай выехал на Патриаршие и остановился. Та же аллея, те же скамейки. Только пруд теперь светился изнутри — бледным, серебристым светом.

— Вот и приехали, — сказала Аннушка. — Выходите.

— Куда?

— Туда, куда вам надо. Вы же знаете куда.

Бегемот посмотрел на пруд. На светящуюся воду. На тени, которые двигались под поверхностью.

— Мессир, — прошептал он. — Это же...

— Да, — сказал Коровьев. — Это он. Зовёт.

И они вышли из трамвая. И пошли к пруду. И вода расступилась перед ними, как занавес перед актёрами.

А трамвай поехал дальше — по ночной Москве, по улицам, которых нет, мимо домов, которых не было никогда.

***

Утром на Патриарших нашли только следы — странные, глубокие, как будто кто-то очень тяжёлый прошёл от остановки к пруду. И запах — слабый, едва уловимый, — запах серы и сирени.

Но никто не обратил внимания. Москва — такой город. Здесь и не такое бывает.

А на скамейке, где год назад сидели Берлиоз и Бездомный, лежала записка. Всего два слова, написанные ровным, красивым почерком:

«До встречи».

И подпись — лапа. Кошачья.