Лента контента

Тройка, о которой уже сказано столько восторженного, летела еще верст десять, а потом, как и всякая земная птица, стала сбавлять пыл. Колокольчик поутих, дорога легла ровнее, и ветер перестал рвать мысли в клочья.

Селифан оглянулся на барина. Павел Иванович сидел, поджав губы, и думал ту думу, от которой у человека холодеет спина даже в тулупе: «Ушли... однако не уехали». Ему казалось, что за каждой верстой остается не пыль, а след чужого смеха, и смех этот, как назло, был очень осведомленный.

К ночи въехали они в уездный городок с названием столь скромным, что я его лучше скрою под буквой К., ибо в России есть города, которые не любят быть названными, пока не узнают, с каким намерением их назвали. Гостиница стояла на площади, кривоватая, но старательная, с облезлым львом над крыльцом. Лев, судя по морде, давно уже перешел на растительную пищу.

Петрушка, получив ключ, понес сундук и, как водится, сперва уронил его на собственную ногу, потом на общественное мнение о прислуге, а уж затем в комнату. Комната была такая, какие бывают только в наших провинциях: потолок высок, мухи старинные, зеркало показывает не лицо, а судьбу, и на столе всегда лежит книга без начала и конца. Павел Иванович, однако, огляделся с удовлетворением. Если в номере есть стол, значит, можно строить план; а где есть план, там, по его убеждению, и человек не пропал.

План между тем рождался хитрый. Оказалось, что в здешней казенной палате творился беспорядок редкий и даже в некотором роде поэтический: ревизские сказки за прошлый год перепутали так, что живые местами числились умершими, а умершие, напротив, подавали на бумаге признаки завидной живучести. «Вот оно!» — подумал Чичиков, и сердце у него дрогнуло тем приятным холодком, который испытывает охотник, заметив в траве утиное крыло.

Наутро он уже сидел у председателя палаты, господина Пупышкина, человека круглого во всех отношениях: кругло лицо, кругла фраза, кругла память. Пупышкин говорил медом:
— Порядок у нас образцовый.
И тут же шепнул секретарю:
— Где у нас, братец, журнал за третий квартал?
Секретарь побледнел так, будто журнал лежал не в шкафу, а в могиле предков.
Чичиков улыбнулся своей осторожной улыбкой и подумал: «Хорошо. Где страх, там и договор».

Он предложил помощь государству, а именно: принять на себя сомнительные бумажные души, дабы облегчить отчетность и сохранить казенный престиж. Слова были выбраны благородные, почти патриотические, и Пупышкин даже прослезился. Впрочем, слезы его имели служебный характер: они текли всякий раз, когда речь заходила о бумагах, способных исчезнуть.

Но, читатель, не думай, будто дело пошло гладко. В городе К. жила вдова Анкудимова, женщина сухая, как прошлогодний бублик, и зоркая, как таможня. На ее дворе числилось двадцать семь душ, из которых, по общему мнению, половина была мифологической. Павел Иванович явился к ней с визитом, говорил о тяготах хозяйства, о верности престолу, о дурной погоде, а потом, как бы мимоходом, коснулся и душ. Вдова прищурилась:
— Души, батюшка, не картошка. Их в мешке не понесешь.
— Зато в реестре, матушка, — отвечал он, — они несутся преизрядно.

Разговор тянулся долго. Вдова торговалась не за цену даже, а за моральное удовлетворение; ей хотелось, чтобы покупатель сперва признал ее умнейшей женщиной губернии, а уж потом платил. Чичиков внутренне кипел. «Ах, женщины! — думал он, разливая чай. — В деле важном непременно потребуют комплимент, будто расписку». Но наружность его оставалась сахарная. К вечеру бумагу подписали, и Павел Иванович, выходя, поклонился так низко, что едва не оставил на пороге собственное достоинство.

Успехи его, разумеется, не могли остаться тайной. На губернаторском вечере, где танцевали столь неторопливо, словно каждый мазурочный шаг заверялся нотариально, к Чичикову подошел отставной почтмейстер и, прищурив один глаз, сказал:
— А не из тех ли вы Чичиковых будете, что в городе Н. прославились философией насчет душ?
У Павла Ивановича в ту минуту внутри все оборвалось и вместе с тем заработало быстрее. «Пропал», — мелькнуло в голове. «Нет, еще нет, — ответила другая мысль, опытная. — Пока улыбаешься, не пропал».

Он улыбнулся, рассмеялся, пустил в ход историю про однофамильца, про злые языки, про путаницу ведомств и даже про то, что сам он в детстве боялся мертвецов до обморока. Общество охотно поверило наполовину, а другая половина, как и всегда в России, осталась на потом, для сплетни. Ночью, не дожидаясь утра, Чичиков велел закладывать бричку. Селифан зевал, Петрушка ворчал, лошади били копытом, а в темном небе уже намечалась та самая дорога, по которой у нас чаще всего уезжают не от беды, а от объяснений.

И снова зазвенел колокольчик, и снова потянулись версты. Что искал Павел Иванович впереди: богатство, оправдание, или просто место, где его еще не знают? На это я, как честный повествователь, отвечу так: в России иной раз человек едет не к цели, а от остановки, и вся его биография помещается между двумя станциями, где подают вчерашний чай и свежие надежды.

Случилось это вскоре после весеннего полнолуния, когда лунный свет над Москвой еще держался с необъяснимым упрямством. На Патриарших прудах опять шептались, трамваи звенели слишком вежливо, и даже дежурный милиционер у будки дважды перекрестился, сам того не заметив.

В одном очень высоком ведомстве, где учитывают не дни, а душевные обстоятельства, к рассвету обнаружили пропажу двух шумных единиц: Коровьева и кота Бегемота. И если бухгалтер сказал бы «самовольный уход», то Коровьев назвал бы это иначе: «командировка для проверки человеческой серьезности, доведенной до неприличия».

Они возникли на Садовой совершенно беззвучно. Бегемот первым делом понюхал воздух и с отвращением сказал:
— Колбаса в городе стала честнее, Фагот. Пахнет мясом. Это подозрительно.
— Молчи, животное просвещенное, — отозвался Коровьев, поправляя пенсне, которого на нем, разумеется, не было. — Мы на службе.

Служба их состояла в следующем. Председатель Комиссии по окончательному искоренению чудес, товарищ Брыкалин, назначил на утро заседание, где собирался принять историческое постановление: «Никаких неразъяснимых явлений в городе Москве не имеется и быть не может». Бумагу уже отпечатали в трех экземплярах, и чернила на подписи у секретаря еще не высохли, когда форточка в кабинете сама собой отворилась и на подоконник, тяжело, но изящно, сел черный кот.

Товарищ Брыкалин был человеком крепких нервов, воспитанных на циркулярах. Увидев кота, он сперва подумал о кошмаре, потом о повышении давления, потом о том, что если кот говорит, то карьеру придется начинать заново где-нибудь в Вологде. Кот тем временем вежливо кашлянул и произнес:
— Прошу протокол. Я представитель внезапности.
Брыкалин открыл рот, но из рта вышло только шипение, похожее на самовар.

В эту минуту на стуле у двери обнаружился Коровьев в клетчатом костюме и с видом человека, которому наскучило быть человеком.
— Разрешите, — сказал он сахарным голосом, — внести маленькую поправку в ваш героический документ. Чудеса отсутствуют только там, где отсутствует воображение. А где оно отсутствует, там, простите, присутствует скука. И вот это уже государственная опасность.
— Кто вас направил? — прошептал Брыкалин.
— Совесть, — ответил Коровьев. — Временно исполняющая обязанности вышестоящей инстанции.

Через пять минут заседание превратилось в явление природы. Подсвечники зажглись без спичек, портрет на стене подмигнул секретарше, а печать комиссии сама ударила по чистому листу и вывела фиолетовым кружком нечто неприлично правдивое: «Проверено. Чудеса имеются». Бегемот, разгорячившись, выпил из графина всю воду, попросил закуски, не получил ее и из принципа съел угол протокола. «Дисциплина падает», — с тоской подумал Брыкалин, и это была его последняя в тот день реалистическая мысль.

Покончив с бюрократией, друзья направились к Ивану Николаевичу Поныреву. Поэт в эту ночь не спал, ходил из угла в угол и, как всегда перед рассветом, чувствовал, что в мире есть недописанная строка, которую невозможно вспомнить и невозможно забыть. Он остановился у окна, увидел во дворе долговязую фигуру и огромного кота и сперва решил позвонить врачу, но рука его отчего-то отдернулась от телефона.

— Не тревожьтесь, — сказал Коровьев, входя без разрешения, как входят только сны и судьба. — Мы не по медицинской части, мы по литературной.
Бегемот вынул из-под мышки обгорелый лист и торжественно положил его на стол. На краю листа, темном, как старый пепел, проступали строки о лунной дороге и прощении, которого не заслуживают, но которого ждут все.
— Это вам, — сказал кот уже без обычного балаганного озорства. — Для спокойствия. А то вы все ходите кругами.

Иван прочел лист раз, другой, третий. В груди у него стало так тихо, как бывает только после грозы, когда ветви еще качаются, но гром уже ушел за реку. «Неужели и правда можно не только помнить, но и жить?» — подумал он. Ему захотелось вдруг не спорить с луной, а просто зажечь лампу, сесть и написать несколько честных строк, без крика и позы. Он поднял глаза, чтобы спросить гостей о мастере, но гостей уже не было.

На улице брезжил серый, деловитый московский рассвет. Коровьев и Бегемот шли по бульвару, споря о том, что важнее для человечества: милосердие или хороший завтрак.
— Милосердие, — говорил Коровьев.
— Завтрак, — возражал Бегемот. — Голодный человек никого не простит.
— Тем интереснее его простить первым, — отвечал Коровьев, и кот, подумав, не нашелся что возразить.

К семи утра товарищ Брыкалин, бледный и аккуратный, все же подписал свое постановление. В графе «особые замечания» чужим, но удивительно разборчивым почерком стояло: «Серьезность проверена. Случай безнадежный. Рекомендовано чудо малой силы». Документ подшили, папку отправили в архив, и только ночной сторож у Патриарших потом уверял, что видел кота, который сидел на скамейке, смотрел на уходящую луну и смеялся тихо, будто вспоминал удачную реплику.