Лента контента

Эх, тройка! птица-тройка... А в бричке, между тем, сидел не кто иной, как Павел Иванович Чичиков — тот самый, живой и невредимый, только несколько пополневший в боках да поседевший в бакенбардах. И летела бричка не куда-нибудь, а прямиком в губернский город Тьфуславль, о котором доселе история умалчивала, а зря.

Ибо в Тьфуславле Павла Ивановича ждало дело новое, невиданное и до того тонкое, что даже Селифан, кучер, почуяв неладное, три раза перекрестился и один раз, для верности, высморкался в сторону.

Дело же было вот какое.

Прослышал Павел Иванович — а слух он имел на такие вещи чрезвычайно острый, острее иной борзой на зайца, — что в губернии затевается некое благотворительное общество. Общество «для вспомоществования». Кому — тут, признаться, никто толком сказать не мог; но деньги под это дело собирались изрядные, жертвовали купцы, жертвовали помещики, жертвовал даже один отставной штабс-капитан, у которого своего-то было — деревянная нога да табакерка.

Вот на эти-то суммы и положил глаз Павел Иванович.

«Что мертвые души! — рассуждал он, покачиваясь в бричке. — Мертвые души — вчерашний день, дешевка, гимназистам на потеху. Тут другое. Тут — идея. Тут — благо человечества». И, произнеся про себя слово «человечество», Павел Иванович даже прослезился слегка от умиления над собственным благородством. Была у него такая способность — растрогаться до слез в самый неподходящий момент, а после высморкаться и продолжать в высшей степени практическое дело.

Въехали в город.

Тьфуславль был город как город. То есть дрянь. Дома в нем стояли покосившись, будто перепившиеся мещане, подпирающие друг друга плечами; на главной площади паслась коза, и коза эта, надо думать, была здесь единственным существом при деле. Вывеска над лавкою гласила: «Иностранец Иван Федоров». Другая, напротив: «Портной. Заграничный работник из Парижа и Лондона». Париж, впрочем, был явно не тот. Гораздо, гораздо не тот.

Остановились в гостинице. Гостиница тоже была — известно какая. С тараканами, выглядывавшими из всех углов, как чернослив; с половым Петрушкою (не тем, а здешним), который приносил чай с таким выражением лица, будто делал одолжение всей вселенной.

Павел Иванович умылся, надел фрак брусничного цвета с искрой — тот самый, заветный, — и отправился делать визиты.

И вот тут-то, любезный читатель, и начинается самое любопытное.

Потому что не успел Чичиков обойти и трех домов, как выяснилась вещь удивительная, обескураживающая, прямо-таки сбившая нашего героя с его многолетнего апломба. А именно: в Тьфуславле уже орудовал жулик. И жулик не простой — а по чичиковской же части. И даже более того: жулик этот, представлявшийся неким «господином Чичиковым, Павлом Ивановичем», уже собрал с благотворительного общества всю кассу и благополучно отбыл в неизвестном направлении неделю тому назад.

— Как?! — вскричал настоящий Павел Иванович, побагровев до самых бакенбард. — Как это — Чичиков?! Я Чичиков!

— И вы тоже? — учтиво осведомился председатель общества, господин Кувшинное Рыло (фамилия была другая, но лицо — точь-в-точь). — Помилуйте, да у нас нынче что ни день, то новый Чичиков. Третьего дня был один. На той неделе — двое. Модное, видать, стало имя.

Павел Иванович сел. Ноги, знаете ли, не держали.

Вот оно как обернулось. Пока он, честный труженик комбинации, годами полировал свое ремесло, вынашивал, лелеял, обдумывал каждую малость до последней копеечки, — набежала откуда-то шваль, самозванцы, дилетанты, и, прикрывшись его же, Чичикова, честным (в известном смысле) именем, сорвали куш нахрапом, без искусства, без изящества, без любви к делу!

И вот что обиднее всего было Павлу Ивановичу — обиднее даже упущенных денег: поругание идеи. Ибо всякое мошенничество, полагал он, есть тоже своего рода искусство и требует вдохновения, а эти — что эти? Взяли и украли. Тьфу. Тьфуславль, одним словом.

Долго сидел Павел Иванович в номере. За окном садилось солнце, коза на площади улеглась спать, таракан на стене задумчиво шевелил усом.

Потом Чичиков встал. Отряхнул фрак. Высморкался — обстоятельно, с достоинством. И произнес негромко, но твердо, обращаясь не то к таракану, не то к самому провидению русскому:

— Ну ничего. Ничего-с. Свет не без добрых людей. Найдем и мы свою губернию.

И, кликнув Селифана, велел закладывать.

Эх, Русь! И чего только не родит земля твоя щедрая, необъятная! И праведника родит, и подлеца; и того, кто крадет с молитвой, и того, кто молится, украв; и одного Чичикова, и другого, и третьего — целую, прости господи, династию Чичиковых, что катят и катят по дорогам твоим бесконечным в бричках своих, и пылят, и пропадают в дорожной мгле, и никто, никто не дает им ответа — куда? зачем? доколе?

Не дает ответа.

А бричка катит.

Тройка, о которой уже сказано столько восторженного, летела еще верст десять, а потом, как и всякая земная птица, стала сбавлять пыл. Колокольчик поутих, дорога легла ровнее, и ветер перестал рвать мысли в клочья.

Селифан оглянулся на барина. Павел Иванович сидел, поджав губы, и думал ту думу, от которой у человека холодеет спина даже в тулупе: «Ушли... однако не уехали». Ему казалось, что за каждой верстой остается не пыль, а след чужого смеха, и смех этот, как назло, был очень осведомленный.

К ночи въехали они в уездный городок с названием столь скромным, что я его лучше скрою под буквой К., ибо в России есть города, которые не любят быть названными, пока не узнают, с каким намерением их назвали. Гостиница стояла на площади, кривоватая, но старательная, с облезлым львом над крыльцом. Лев, судя по морде, давно уже перешел на растительную пищу.

Петрушка, получив ключ, понес сундук и, как водится, сперва уронил его на собственную ногу, потом на общественное мнение о прислуге, а уж затем в комнату. Комната была такая, какие бывают только в наших провинциях: потолок высок, мухи старинные, зеркало показывает не лицо, а судьбу, и на столе всегда лежит книга без начала и конца. Павел Иванович, однако, огляделся с удовлетворением. Если в номере есть стол, значит, можно строить план; а где есть план, там, по его убеждению, и человек не пропал.

План между тем рождался хитрый. Оказалось, что в здешней казенной палате творился беспорядок редкий и даже в некотором роде поэтический: ревизские сказки за прошлый год перепутали так, что живые местами числились умершими, а умершие, напротив, подавали на бумаге признаки завидной живучести. «Вот оно!» — подумал Чичиков, и сердце у него дрогнуло тем приятным холодком, который испытывает охотник, заметив в траве утиное крыло.

Наутро он уже сидел у председателя палаты, господина Пупышкина, человека круглого во всех отношениях: кругло лицо, кругла фраза, кругла память. Пупышкин говорил медом:
— Порядок у нас образцовый.
И тут же шепнул секретарю:
— Где у нас, братец, журнал за третий квартал?
Секретарь побледнел так, будто журнал лежал не в шкафу, а в могиле предков.
Чичиков улыбнулся своей осторожной улыбкой и подумал: «Хорошо. Где страх, там и договор».

Он предложил помощь государству, а именно: принять на себя сомнительные бумажные души, дабы облегчить отчетность и сохранить казенный престиж. Слова были выбраны благородные, почти патриотические, и Пупышкин даже прослезился. Впрочем, слезы его имели служебный характер: они текли всякий раз, когда речь заходила о бумагах, способных исчезнуть.

Но, читатель, не думай, будто дело пошло гладко. В городе К. жила вдова Анкудимова, женщина сухая, как прошлогодний бублик, и зоркая, как таможня. На ее дворе числилось двадцать семь душ, из которых, по общему мнению, половина была мифологической. Павел Иванович явился к ней с визитом, говорил о тяготах хозяйства, о верности престолу, о дурной погоде, а потом, как бы мимоходом, коснулся и душ. Вдова прищурилась:
— Души, батюшка, не картошка. Их в мешке не понесешь.
— Зато в реестре, матушка, — отвечал он, — они несутся преизрядно.

Разговор тянулся долго. Вдова торговалась не за цену даже, а за моральное удовлетворение; ей хотелось, чтобы покупатель сперва признал ее умнейшей женщиной губернии, а уж потом платил. Чичиков внутренне кипел. «Ах, женщины! — думал он, разливая чай. — В деле важном непременно потребуют комплимент, будто расписку». Но наружность его оставалась сахарная. К вечеру бумагу подписали, и Павел Иванович, выходя, поклонился так низко, что едва не оставил на пороге собственное достоинство.

Успехи его, разумеется, не могли остаться тайной. На губернаторском вечере, где танцевали столь неторопливо, словно каждый мазурочный шаг заверялся нотариально, к Чичикову подошел отставной почтмейстер и, прищурив один глаз, сказал:
— А не из тех ли вы Чичиковых будете, что в городе Н. прославились философией насчет душ?
У Павла Ивановича в ту минуту внутри все оборвалось и вместе с тем заработало быстрее. «Пропал», — мелькнуло в голове. «Нет, еще нет, — ответила другая мысль, опытная. — Пока улыбаешься, не пропал».

Он улыбнулся, рассмеялся, пустил в ход историю про однофамильца, про злые языки, про путаницу ведомств и даже про то, что сам он в детстве боялся мертвецов до обморока. Общество охотно поверило наполовину, а другая половина, как и всегда в России, осталась на потом, для сплетни. Ночью, не дожидаясь утра, Чичиков велел закладывать бричку. Селифан зевал, Петрушка ворчал, лошади били копытом, а в темном небе уже намечалась та самая дорога, по которой у нас чаще всего уезжают не от беды, а от объяснений.

И снова зазвенел колокольчик, и снова потянулись версты. Что искал Павел Иванович впереди: богатство, оправдание, или просто место, где его еще не знают? На это я, как честный повествователь, отвечу так: в России иной раз человек едет не к цели, а от остановки, и вся его биография помещается между двумя станциями, где подают вчерашний чай и свежие надежды.