Павел Иванович Чичиков стоял на пороге губернаторского дома, и сердце его билось с такою силою, какой не знавало оно ни в какие прежние минуты жизни. Позади остались годы скитаний, разоблачений, позора и тюремного острога — но вот он снова здесь, в новом губернском городе, с новым именем в подорожной и с новым замыслом в голове, ещё более дерзким, чем прежний.
Впрочем, сказать, что замысел был совершенно нов, значило бы погрешить против истины. Нет, то была всё та же идея, всё та же неумирающая мечта о капитале, только обряженная теперь в другие одежды, как обряжают покойника перед погребением — в чистое и парадное, дабы скрыть признаки тления.
Город N*** (не тот N, где случились известные происшествия, а совсем другой, расположенный в иной губернии, хотя и удивительно похожий на первый, как похожи меж собою все губернские города Российской империи) встретил Чичикова неласково. Октябрьский дождь лил третий день, превращая улицы в непролазную грязь того особенного, густого, чернозёмного свойства, которая засасывает колёса брички, как засасывает человеческую душу бездна житейских невзгод и искушений.
— Поворачивай, поворачивай, чёртов сын! — кричал Селифан, нахлёстывая лошадей. — Куда тебя несёт, разбойник!
Чубарый конь, тот самый, что был куплен ещё в первом городе N, изрядно постарел и отяжелел, но всё ещё норовил забирать влево, повинуясь какому-то одному ему ведомому инстинкту. Петрушка же сидел на козлах с тем же непроницаемым выражением лица, с каким сидел и прежде, и от него всё так же пахло тем особенным запахом, который свойствен людям его звания.
***
Губернатор города N*** был человек нового толка. Звали его Александр Васильевич Благонравов, и был он из тех чиновников, которые появились в последние годы царствования и отличались от прежних тем, что читали книги, выписывали журналы и любили рассуждать о прогрессе, хотя в чём именно состоит этот прогресс и куда он ведёт, объяснить затруднялись.
— Милостивый государь! — воскликнул губернатор, когда Чичиков был представлен ему под именем коллежского советника Павла Ивановича Чичевского. — Какое удовольствие видеть в нашем захолустье человека образованного! Вы, я слышал, много путешествовали?
— Путешествовал-с, — отвечал Чичиков, приятно улыбаясь той самой улыбкой, которая так располагала к нему сердца в прежние времена. — По делам службы, а более по влечению души. Желал, знаете ли, узнать Россию, изучить её нужды, её чаяния...
— Превосходно! Превосходно! — губернатор пожал ему руку с чувством. — Именно таких людей нам и недостаёт. Вы, верно, заметили, какое у нас повсюду запустение? Какая отсталость?
— Заметил-с, — скромно потупился Чичиков. — И осмелюсь признаться, имею некоторые соображения касательно улучшений.
Тут глаза губернатора загорелись, и Чичиков понял, что попал в точку.
***
План Чичикова был прост и гениален, как всё, что рождалось в этой удивительной голове. Если прежде он скупал мёртвые души, чтобы заложить их в опекунский совет, то теперь замыслил он дело иного рода. Времена переменились, и с ними переменились способы обогащения.
В губернии ожидалось строительство железной дороги. Слухи об этом ходили уже третий год, и все помещики пребывали в возбуждении, ибо каждый надеялся, что дорога пройдёт именно через его земли, что повысит их стоимость необычайно. Чичиков же задумал скупить по дешёвке те земли, которые казались никому не нужными, а затем, через нужные связи в столице, добиться, чтобы маршрут дороги был проложен именно там.
— Земля! — говорил он себе, расхаживая по комнате гостиницы. — Земля — вот истинное богатство! Не бумажные фантазии, не ассигнации, а земля, твёрдая, чёрная, родящая земля!
И при этих словах он даже притопнул ногой, как бы желая убедиться, что пол под ним твёрд и надёжен.
***
Первый визит Чичиков нанёс помещику Размахнину, чьё имение располагалось в сорока верстах от города. Помещик этот был человек огромного роста и такой же огромной беспечности. Он проиграл в карты три деревни, заложил четвёртую и теперь жил в пятой, ни о чём не заботясь и полагая, что как-нибудь всё само собою устроится.
— А! Гость! — закричал Размахнин, когда Чичиков вошёл в залу. — Садись, братец, выпьем! Эй, Ванька, водки!
— Благодарю покорно, — Чичиков поклонился, — однако дело, по которому я приехал...
— Дело! Какое может быть дело! — Размахнин махнул рукой. — Дело подождёт, а водка стынет!
Чичикову пришлось выпить три рюмки, прежде чем удалось завести разговор о землях. Но когда разговор этот наконец завязался, выяснилось, что Размахнин готов продать что угодно и кому угодно.
— Болота? Бери болота! — кричал он. — Овраги? Забирай овраги! Там, братец, такая глушь, такая дичь, что и чёрт ногу сломит! Мне эта земля — обуза! Только подати плачу! А толку — никакого!
— А почём отдадите-с? — осведомился Чичиков, и в голосе его послышалась та особенная мягкость, которая появлялась всегда, когда речь заходила о цене.
— Почём? А почём дашь! Рублей по пяти за десятину — и бери!
Чичиков вздохнул, покачал головой, выразил сомнение, что земля стоит даже этих денег, вывел на бумажке какие-то цифры, показал Размахнину, тот ничего не понял, махнул рукой — и дело было слажено за три рубля серебром.
***
Второй визит пришлось нанести помещице совсем иного рода. Звали её Агриппина Львовна Перепёлкина, и была она вдова, унаследовавшая от мужа две тысячи десятин земли самого дрянного качества — песок, глина да болота. Вся округа знала, что земля эта не стоит и копейки, но Агриппина Львовна придерживалась иного мнения.
— Земля, батюшка, — говорила она, угощая Чичикова чаем и вареньем, — земля — это святое! Это от предков досталось! Разве можно продавать?
— Так ведь, матушка, — возражал Чичиков, — земля-то негодная. Ни хлеб не родит, ни трава не растёт.
— А вдруг вырастет? — Агриппина Львовна хитро прищурилась. — Вдруг Господь пошлёт дождичка, и всё переменится?
— Так ведь там болото, матушка. Какой ещё дождичек?
— Болото — это ничего. Болото можно осушить. Я слыхала, в Голландии болота осушают и получается прекрасная земля.
Чичиков вздохнул. Он знал этот тип помещиц, и знал, что торговаться с ними — занятие утомительное и неблагодарное. Однако отступать не собирался.
— Позвольте, Агриппина Львовна, — сказал он мягко, — осушить болото стоит денег. Больших денег. А у вас, осмелюсь заметить, средства ограничены...
— Это вы верно заметили, — вздохнула помещица. — Средства ограничены. А жить надо. И дочерей замуж выдать надо. Три дочери, батюшка, три, и все без приданого!
Тут Чичиков понял, где лежит ключ к сердцу Агриппины Львовны, и разговор принял иной оборот.
***
Прошёл месяц. Чичиков скупил уже более десяти тысяч десятин земли, и все — по ценам баснословно низким. Болота, овраги, пустоши, неудобья — всё это сливалось теперь в единый массив, который на бумаге выглядел весьма внушительно.
Оставалось самое главное — добиться, чтобы железная дорога прошла именно здесь. Для этого Чичиков отправил в Петербург письмо некоему Ивану Антоновичу, тому самому, который служил в одной из канцелярий и имел прозвище «кувшинное рыло». Письмо было составлено в выражениях самых почтительных и сопровождалось «благодарностью» в виде пятисот рублей ассигнациями.
Ответ пришёл скорее, чем ожидал Чичиков. Иван Антонович писал, что дело возможное, но требует подхода осторожного и расходов значительных. Комиссия, рассматривающая проект дороги, состоит из людей «понимающих», и каждому надо «выразить уважение» в размере не менее тысячи рублей. Итого выходило восемь тысяч.
Чичиков задумался. Денег у него было ровно столько, сколько требовалось, но оставаться без копейки ему не хотелось. Он привык иметь запас на чёрный день, ибо чёрные дни в его жизни случались нередко.
И тут судьба послала ему встречу, которая перевернула все его планы.
***
Это случилось на балу у губернатора. Чичиков, одетый в новый фрак орехового цвета с искрой, стоял у колонны и наблюдал за танцующими парами, когда вдруг услышал за спиной голос:
— Павел Иванович? Неужели это вы?
Он обернулся и обмер. Перед ним стояла женщина лет тридцати, необыкновенной красоты, в платье голубого шёлка, с бриллиантами в ушах. И женщина эта была — губернаторская дочка из того, первого города N, та самая блондинка, которая так поразила его воображение на балу много лет назад.
— Марья Александровна? — пробормотал Чичиков, чувствуя, как краска заливает его щёки. — Какими судьбами?
— Я теперь Марья Александровна Благонравова, — улыбнулась она. — Супруга здешнего губернатора. А вы, я слышала, теперь Чичевский?
Чичиков похолодел. Его узнали. Всё кончено. Сейчас она закричит, прибегут люди, его схватят, отправят в острог...
Но Марья Александровна не закричала. Она взяла его под руку и повела к окну, подальше от толпы.
— Не бойтесь, — сказала она тихо. — Я никому не скажу. Но мне любопытно: что вы задумали на этот раз?
***
Чичиков рассказал ей всё. Сам не понял, как это случилось, — слова полились сами, словно плотина прорвалась. Он говорил о своих планах, о землях, о железной дороге, о мечте разбогатеть и зажить наконец достойной жизнью.
Марья Александровна слушала молча, не перебивая. Когда он закончил, она долго смотрела в окно, за которым падал снег.
— Знаете, Павел Иванович, — сказала она наконец, — я всегда думала, что в вас есть что-то... что-то настоящее. Под всеми этими фраками и улыбками. Что-то живое.
— Вы мне льстите, — пробормотал Чичиков.
— Нет. Я говорю правду. И вот что я вам скажу: мой муж — человек честный. Он верит в прогресс, в улучшения, в будущее России. Если вы пойдёте к нему с вашими землями и скажете правду — что хотите построить на них что-то полезное, создать хозяйство, дать работу людям — он вам поможет. Без взяток. Без обмана.
Чичиков посмотрел на неё с изумлением.
— Без взяток? Но как же тогда?..
— А вот так. Есть и другой путь, Павел Иванович. Трудный. Честный. Долгий. Но — возможный.
Она протянула ему руку, и Чичиков — впервые в жизни — почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Не та земля, которую он скупал по три рубля за десятину, а та, на которой он стоял всю свою жизнь — земля обмана, хитрости, уловок.
***
В ту ночь Чичиков не спал. Он ходил по комнате гостиницы, и мысли его метались, как испуганные птицы. Всё, чему он верил, всё, на чём строил жизнь, — всё это вдруг показалось ему шатким, ненадёжным, как тот мост через овраг, который он видел по дороге сюда, — гнилые доски, готовые обрушиться в любую минуту.
«А что, если она права? — думал он. — Что, если есть другой путь? Что, если можно жить иначе?»
Но тут же другой голос — голос опыта, осторожности, многолетней привычки — шептал ему: «Глупости! Честностью не проживёшь! Посмотри вокруг — все берут, все обманывают, все крадут! Таков порядок вещей! Таков закон!»
И Чичиков не знал, какому голосу верить.
***
На следующий день он отправился к губернатору. Шёл медленно, словно ноги не хотели нести его. В кармане лежало письмо к Ивану Антоновичу с просьбой приостановить дело о железной дороге.
Губернатор принял его в кабинете, заваленном бумагами и книгами.
— А, Павел Иванович! — воскликнул он. — Рад вас видеть! Супруга много о вас рассказывала. Говорит, вы человек с идеями?
Чичиков сел в кресло и некоторое время молчал. Потом заговорил — и сам удивился тому, что говорит:
— Александр Васильевич, я приехал к вам с повинной. Я не тот, за кого себя выдаю. Имя моё — Чичиков, не Чичевский. И прошлое моё... небезупречно.
Губернатор слушал, не перебивая. Когда Чичиков закончил рассказ о мёртвых душах, о тюрьме, о побеге, о новом замысле с землями и железной дорогой, — губернатор долго молчал.
— Что ж, — сказал он наконец, — благодарю за откровенность. Это было... неожиданно. И, признаться, освежающе. Я так устал от лжи, которой окружён со всех сторон.
— Вы меня арестуете? — спросил Чичиков.
— За что? За мёртвые души? Помилуйте, это было давно и в другой губернии. А ваш нынешний замысел с землями... что ж, замысел как замысел. Не хуже других. Только давайте сделаем его иначе.
И губернатор предложил Чичикову план, от которого у того перехватило дыхание. План честный, законный, но сулящий выгоду не меньшую, чем прежняя афера. Создать товарищество, привлечь капиталы, осушить болота, построить образцовое хозяйство...
— Но это же... это же годы труда! — воскликнул Чичиков.
— А вы куда-то спешите? — улыбнулся губернатор.
***
Бричка Чичикова — та самая бричка, которая исколесила столько дорог, видела столько приключений и неприятностей — снова катилась по российскому бездорожью. Но теперь путь её лежал не к очередному помещику с предложением о покупке мёртвых душ, а к землям, которые Чичиков купил по три рубля за десятину и которые теперь предстояло превратить в нечто живое, плодоносящее, настоящее.
— Но, но, залётные! — покрикивал Селифан, и лошади бежали рысью, и Петрушка покачивался на козлах, и всё было как прежде — и всё было совсем иначе.
Ибо что есть Русь, как не эта вечная дорога, и что есть русская душа, как не это вечное стремление куда-то, к чему-то далёкому и прекрасному? И кто знает — быть может, и мёртвые души когда-нибудь воскреснут, и пустые земли зацветут садами, и Павел Иванович Чичиков, жулик и приобретатель, станет наконец тем добрым хозяином, каким мечтал быть в своих тайных, никому не поведанных снах?
Русь! Куда несёшься ты? Дай ответ. Не даёт ответа.
Загрузка комментариев...