Жандарм стоял в дверях, словно каменное изваяние. Минута прошла — никто не шелохнулся. Две минуты — городничий всё ещё держал руки расставленными, будто собираясь обнять невидимого гостя. Три минуты — судья Ляпкин-Тяпкин так и застыл с разинутым ртом.
Первым очнулся почтмейстер Шпекин. Он икнул — негромко, деликатно, как и подобает человеку, читающему чужие письма, — и этот звук, точно выстрел, пробудил остальных.
— Батюшки! — выдохнула Анна Андреевна и схватилась за сердце. — Антоша! Что же это делается?
Городничий медленно опустил руки. Лицо его, доселе багровое от гнева и унижения, сделалось вдруг серым, как та самая бумага, на которой он подписывал рапорты о благополучном состоянии вверенного ему города.
— Что делается? — переспросил он голосом, который более походил на скрип несмазанной телеги. — А то делается, матушка, что всё, всё... всё пропало!
Он обвёл взглядом собравшихся. Бобчинский и Добчинский стояли, прижавшись друг к другу, точно два воробья на морозе. Земляника вытирал потный лоб и бормотал что-то о том, что больницы его в полном порядке и больные мрут редко. Хлопов, смотритель училищ, тряс головой так часто, будто намеревался вытрясти из неё остатки разума.
— Господа! — произнёс городничий торжественно. — Господа, позвольте спросить вас всех: кто первый сказал, что он ревизор? Кто пустил эту нелепицу? Отвечайте!
Все, как по команде, повернулись к Бобчинскому и Добчинскому. Те побледнели.
— Мы... мы только... — начал Бобчинский.
— Мы слышали... — подхватил Добчинский.
— В трактире говорили... — продолжил Бобчинский.
— Коридорный сказал... — добавил Добчинский.
— Чёрт бы вас побрал вместе с вашим коридорным! — взревел городничий с такой силой, что люстра звякнула подвесками. — Из-за вас, из-за вашего поганого языка я... я... Боже мой, я дал ему триста рублей! Триста рублей этому прощелыге, этому мошеннику, этому...
Он схватился за голову и застонал.
Между тем жандарм, всё ещё стоявший в дверях, откашлялся.
— Ваше высокоблагородие, — произнёс он голосом, лишённым всячес��ого выражения, — его превосходительство ожидают в гостинице. Приказано явиться немедленно. Всем.
— Всем? — переспросил Ляпкин-Тяпкин, и в голосе его прозвучал такой ужас, словно ему объявили о конце света.
— Всем, — подтвердил жандарм.
Воцарилось молчание. Потом заговорили все разом.
— Я же говорил! — воскликнул Земляника, хватая за рукав Хлопова. — Я же говорил вам, что надо было осторожнее! А вы? Что вы сделали с вашими учителями? Один корчит рожи, другой ломает стулья! Вот теперь и отвечайте!
— Я? — изумился Хлопов. — Помилуйте, Артемий Филиппович! А кто, позвольте спросить, кормил больных тухлой капустой? Кто?
— Капуста была свежая! — возопил Земляника. — Свежайшая! Это они от болезней своих помирали, а не от капусты!
— Господа, господа! — взмолился почтмейстер. — Сейчас не время для распрей! Нужно думать, как быть, что делать...
— А что тут думать? — мрачно произнёс городничий. — Ехать надо. Ехать и принимать заслуженное.
Он выпрямился и одёрнул мундир. В это мгновение в нём проступило что-то почти величественное — так, вероятно, выглядели римские полководцы, идущие на эшафот.
— Марья Антоновна, — обратился он к дочери, которая тихо плакала в углу, — перестань реветь. Ревизор настоящий — человек государственный, не чета этому фитюльке. Авось и образуется всё.
Но голос его дрогнул на последних словах, и никто ему не поверил.
***
Дорога до гостиницы заняла не более четверти часа, но городничему она показалась вечностью. Он ехал в своей коляске, рядом сидела Анна Андреевна, безостановочно причитавшая о погубленной карьере и несбывшихся надеждах.
— А ведь я так хорошо всё устроила! — стонала она. — Марья Антоновна была бы генеральшей! Генеральшей! Мы бы жили в Петербурге, ездили бы в театры, на балы... А теперь что? Теперь что?
— Помолчи, мать, — попросил городничий устало. — Дай хоть с мыслями собраться.
Но мысли не собирались. Они разбегались, точно тараканы от света, и ни одну не удавалось поймать и рассмотреть как следует.
Гостиница «Добрый приют» выглядела необычно торжественно. У входа стояли два жандарма, вытянувшись во фрунт. На крыльце толпились любопытные — весть о прибытии настоящего ревизора уже разнеслась по городу.
Городничий вышел из коляски и направился к входу. За ним потянулись остальные чиновники — процессия более напоминала похоронную, нежели парадную.
В передней их встретил ещё один жандарм.
— Его превосходительство примет господина городничего первым, — объявил он. — Остальных просят обождать.
Городничий сглотнул. Ноги его вдруг сделались ватными.
— Антон Антонович, — шепнул ему на ухо судья, — ежели что... вы уж про меня замолвите словечко. Я ведь борзыми щенками брал, только борзыми...
— Иди ты к чёрту со своими щенками, — процедил городничий и шагнул в комнату.
***
Настоящий ревизор сидел за столом и что-то писал. При появлении городничего он поднял голову, и тот едва удержался на ногах.
Это был человек лет пятидесяти, с холодным, проницательным взглядом и такими тонкими губами, что казалось, они вовсе не знали улыбки. Орден на груди его сверкал при свете свечей, и городничий невольно опустил глаза.
— Антон Антонович Сквозник-Дмухановский? — спросил ревизор голосом, от которого по спине городничего пробежал холодок.
— Так точно, ваше превосходительство, — отвечал тот, кланяясь.
— Садитесь.
Городничий сел на краешек стула, как гимназист, вызванный к директору.
Ревизор несколько мгновений молча его разглядывал. Потом произнёс:
— Я прибыл в ваш город три дня назад. Инкогнито. Остановился не здесь, а на постоялом дворе за городской заставой. Вы меня, разумеется, не заметили — вы были слишком заняты другим... ревизором.
Он усмехнулся — тонко, одними губами, — и городничий почувствовал, как на лбу его выступает пот.
— Ваше превосходительство... — начал он.
— Молчите, — оборвал его ревизор. — Я ещё не давал вам слова.
Городничий закрыл рот.
— За эти три дня, — продолжал ревизор, — я успел осмотреть богоугодные заведения, побывать в присутственных местах, поговорить с обывателями. Картина, надо сказать, весьма... живописная.
Он раскрыл лежавшую перед ним папку и начал перечислять:
— В больнице больные ходят в засаленных халатах, лекарств не хватает, а те, что есть, просрочены на пять лет. Лекарь Гибнер не говорит по-русски, что, впрочем, не мешает ему лечить — вернее, не лечить — пациентов. В суде разводят гусей прямо в приёмной. В училищах учитель истории ломает стулья, демонстрируя взятие Трои, а учитель словесности является на уроки в таком состоянии, что ученики вынуждены открывать окна посреди зимы. Почта... о почте я и говорить не буду, ибо письма мои до Петербурга не дошли — полагаю, их читал господин почтмейстер.
Городничий сидел ни жив ни мёртв.
— И при всём при том, — продолжал ревизор, — вы, Антон Антонович, находите время и средства для того, чтобы ублажать каких-то проходимцев, выдающих себя за государственных чиновников. Триста рублей, насколько мне известно?
— Ваше превосходительство! — не выдержал городничий. — Клянусь богом, я был введён в заблуждение! Этот молодой человек... он так себя вёл... так говорил...
— Как говорил? Как вёл себя? Расскажите, это любопытно.
И городничий принялся рассказывать. Он говорил сбивчиво, перескакивая с одного на другое, путаясь в деталях и то и дело возвращаясь назад. Он рассказал про трактир, про арестантов, про деньги взаймы, про смотрины Марьи Антоновны, про обед у Земляники, про то, как читали письмо...
Ревизор слушал молча, и невозможно было понять по его лицу, что он думает.
Когда городничий закончил, в комнате воцарилась тишина. Потом ревизор произнёс:
— Занятно. Весьма занятно.
Он встал из-за стола и подошёл к окну. Некоторое время смотрел на улицу, потом обернулся.
— Знаете, Антон Антонович, что меня более всего удивляет в этой истории? Не то, что вы приняли мошенника за ревизора — в конце концов, это случалось и в других городах. И не то, что вы дали ему денег — жадность чиновников давно уже никого не удивляет. Меня удивляет другое: вы действительно верили, что можно обмануть государство. Вы верили, что ваши богоугодные заведения сойдут за образцовые, что ваши взятки останутся незамеченными, что ваше самоуправство будет прощено. И что удивительнее всего — вы продолжаете в это верить даже сейчас, когда всё раскрылось.
Городничий молчал. Что он мог сказать?
— Я напишу рапорт, — продолжал ревизор. — Полный, подробный рапорт обо всём, что видел и слышал в вашем городе. Этот рапорт будет представлен его высокопревосходительству, а что воспоследует далее — не мне решать.
Он помолчал и добавил:
— Можете идти. Пришлите следующего.
***
Городничий вышел из комнаты на негнущихся ногах. В передней его окружили чиновники.
— Ну что? Что он сказал? Что будет? — посыпались вопросы.
Городничий посмотрел на них — на Земляника с его вечно потным лбом, на Хлопова с его трясущейся головой, на Ляпкина-Тяпкина с его борзыми щенками, на Шпекина с его вскрытыми письмами, на Бобчинского и Добчинского с их вечной суетой — и вдруг расхохотался.
Он смеялся долго, надрывно, до слёз, до колик в животе, и все смотрели на него с ужасом, думая, что он сошёл с ума.
— Антоша! — воскликнула Анна Андреевна, хватая его за рукав. — Антоша, что с тобой? Что он тебе сказал?
Городничий наконец успокоился, вытер слёзы и произнёс:
— Что сказал? А то и сказал, матушка, что все мы — дураки. Все до единого. Тридцать лет на службе, а всё равно — дураки. И поделом нам. Поделом!
Он снова засмеялся и пошёл прочь, оставив чиновников в полном недоумении.
А за окном уже темнело. Вечер опускался на уездный город N., и где-то вдалеке слышался колокольный звон — то ли к вечерне, то ли по усопшим, то ли по всей Руси, застывшей в немой сцене и не знающей, когда же наконец она очнётся.
***
Эпилог
Прошёл год. Городничий был отстранён от должности, но под суд не попал — помогли старые связи в Петербурге. Он жил теперь в своём маленьком имении и часто сидел на крыльце, глядя на дорогу.
Иногда мимо проезжали коляски, и при виде каждой из них городничий невольно вздрагивал. «А вдруг, — думал он, — вдруг там едет ещё один ревизор? Настоящий или ненастоящий — какая, в сущности, разница?»
И он был прав. Какая, в сущности, разница — если вся Россия есть не что иное, как один большой уездный город N., где каждый чиновник ждёт ревизора, каждый мошенник выдаёт себя за важную персону, и каждая немая сцена рано или поздно оживает, чтобы смениться новой — ещё более нелепой, ещё более страшной, ещё более смешной?
И над всем этим висит вопрос, который задал некогда сам автор: «Чему смеётесь? Над собою смеётесь!»
Но никто не услышал. Никто не понял. Никто не изменился.
Таков уж, видно, удел России — застывать в немых сценах и ждать ревизора, который никогда не приедет. Или который уже приехал — да только его никто не узнал.
— Конец —
Загрузка комментариев...