Лента контента

Немая сцена длилась, как было указано, почти полторы минуты. Но тем, кто стоял в гостиной городничего — а стояли все, ибо сесть забыли, — эти полторы минуты показались чем-то вроде вечности. Или, если выражаться менее торжественно, — показались они тем мучительным промежутком, какой бывает между моментом, когда вы садитесь на стул и понимаете, что стула нет.

Первым шевельнулся Бобчинский. Он открыл рот — закрыл — снова открыл — и, не издав ни звука, сел на пол. Просто так. Ноги у Бобчинского были устроены таким удивительным образом, что подгибались в самые неподходящие моменты, зато в подходящие — стояли как каменные; из чего следовал прискорбный, но несомненный вывод: подходящих моментов в жизни Петра Ивановича Бобчинского не случалось решительно никогда.

— Господа... — начал городничий.

Голос у него был нехороший. Скрипучий. Чужой. Как если бы городничий проглотил другого, маленького городничего, и тот теперь говорил из-под рёбер.

— Господа, — повторил Антон Антонович, — я полагаю... я, собственно... то есть мы все...

Фразу он не закончил, потому что в прихожей раздались шаги. Шаги были ровные, неспешные, отмеренные — как будто кто-то нарочно считал их. Раз. Два. Три. Стук каблука по паркету. Раз. Два. Три. И ещё — лёгкое поскрипывание, словно скрипела портфельная кожа. Портфель. Большой, по звуку. Набитый.

Дверь отворилась.

Человек, вошедший в гостиную, был невысок, худ и совершенно, абсолютно, нестерпимо обыкновенен. Серый сюртук. Серые глаза. Серые бакенбарды, подстриженные с математической симметрией — левая бакенбарда была зеркальным отражением правой, и от этого делалось не по себе, потому что в природе такой симметрии не бывает: это была симметрия циркуля, рейсфедера, налоговой ведомости.

Он оглядел присутствующих. Не быстро и не медленно. Каждого — ровно по три секунды. Три секунды на Бобчинского (который к тому времени уже поднялся с пола и делал вид, что просто инспектировал паркет). Три секунды на Добчинского. Три — на Землянику, который ужал обширное своё тело до размеров, физикой не предусмотренных. Три — на городничего.

— Позвольте представиться, — сказал серый человек. — Коллежский советник Мухин. Аристарх Павлович. Командирован по высочайшему повелению.

Голос у него был тихий. Бесцветный, как дождевая вода в бочке, которая простояла неделю. Ни интонации, ни нажима. Ничего, за что можно зацепиться.

— Документы, — добавил Мухин и раскрыл портфель.

Портфель оказался чудовищен. В нём лежали бумаги — не просто бумаги, а БУМАГИ. Стопки, связки, подшивки. Они были разложены по папкам, папки пронумерованы, номера написаны каллиграфическим почерком, от которого хотелось немедленно во всём признаться.

— Антон Антонович Сквозник-Дмухановский? — спросил Мухин, даже не глядя на городничего. Он знал. Он спрашивал для протокола.

— Я... это... собственно... — Антон Антонович потянул себя за воротник. Воротник треснул.

— Присядьте, — сказал Мухин. — Разговор будет долгий.

И сел. За стол городничего. В кресло городничего. Будто оно всегда ему принадлежало. Антон Антонович остался стоять — в собственном доме, у собственного стола, — и ноги его, до сих пор верные и крепкие, впервые в жизни предали его так же подло, как предали Бобчинского.

Земляника попятился к двери. Тихо, на цыпочках, как крадётся кот от собаки — только Земляника был размером не с кота, а скорее с комод, и красться у него получалось примерно так же убедительно, как у комода.

— Артемий Филиппович, — произнёс Мухин, не оборачиваясь. — Вы, кажется, уходите?

Земляника замер.

— Никак нет-с. Я... воздухом. Душно-с.

— Сядьте, — сказал Мухин. — Вы четвёртый в списке.

Четвёртый. Значит, был первый, второй и третий. И пятый. И, вероятно, шестой. Земляника сел — стул жалобно пискнул — и стал быстро перебирать в уме свои грехи, пытаясь расположить их по степени тяжести. Грехи, впрочем, не слушались: они толпились, лезли вперёд, перебивали друг друга, как просители на приёме, и расположить их в порядок не было решительно никакой возможности.

Аммос Фёдорович, судья, — тот стоял у стены и думал. Думал он следующее: борзые щенки. Три семейства борзых щенков, принятых им за последний год вместо судебных пошлин. Борзые щенки — это, конечно, не деньги. С другой стороны — а с третьей? А с четвёртой? Аммос Фёдорович запутался. Он всегда путался, когда дело касалось сторон. Сторон в его суде бывало обычно две — истец и ответчик, — и обе, как правило, проигрывали.

Жена городничего — Анна Андреевна — стояла у окна и кусала губы. Она вспоминала Хлестакова. Молодого, блестящего, столичного Хлестакова, который говорил ей... который обещал... который...

Она посмотрела на Мухина. Серый сюртук. Серые бакенбарды. Никакого блеска. Никакого обещания. Только портфель, набитый бумагами, как гроб — покойником.

Марья Антоновна стояла рядом с матерью и дышала часто-часто. Ей хотелось плакать. Ей хотелось убежать. Ей хотелось — больше всего на свете — чтобы пол разверзся и поглотил её. Пол, разумеется, не разверзался. Полы вообще отличаются прискорбным равнодушием к девичьим мольбам.

Мухин тем временем раскрыл первую папку. Достал лист. Прочитал — про себя, одними глазами, — и поднял взгляд на городничего.

— Мост через реку Заплатанку, — сказал он. — Построен в прошлом году. Смета — четырнадцать тысяч рублей серебром. Фактические расходы?

— То есть... как это... — начал городничий.

— Материалы: сорок три бревна. По рыночной цене — восемьсот двадцать рублей. Работа: нанято шестеро мужиков, по три рубля в неделю, на четыре недели. Итого — семьдесят два рубля. Итого общее: восемьсот девяносто два рубля. Куда делись тринадцать тысяч сто восемь рублей?

Тишина. Ужасная тишина. Даже Бобчинский молчал — а это, как известно, случалось реже солнечного затмения.

Антон Антонович открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Он был похож на рыбу — крупную, немолодую рыбу, которую только что выбросило на берег и которая пока ещё не поняла, что море кончилось.

— Я... видите ли... расходы были... непредвиденные...

— Тринадцать тысяч непредвиденных расходов, — повторил Мухин без выражения. — На мосту длиною в двадцать сажен. Любопытно. Запишем.

Он достал перо. Записал. Перевернул лист.

— Далее. Больница.

Земляника побелел. Впрочем, это неточно: нижняя половина его лица побелела, а верхняя, наоборот, побагровела, — так что в целом Артемий Филиппович напоминал флаг какого-то маленького, никому не известного и крайне несчастного государства.

— Больница содержится в образцовом порядке! — выпалил он, опережая вопрос.

Мухин посмотрел на него. Три секунды.

— В больнице, — сказал Мухин, — числятся сорок два пациента. При проверке, произведённой моим помощником вчера утром, обнаружены девять.

Вчера. Утром. Помощник. Значит, Мухин был здесь не один. Значит, пока весь город — ВЕСЬ ГОРОД — плясал вокруг Хлестакова, кормил его, поил, давал ему деньги и дочерей, — тихий помощник тихого Мухина ходил по улицам, считал пациентов в больнице, мерил мост, заглядывал в суд и записывал, записывал, записывал.

— Где тридцать три пациента? — спросил Мухин.

— Выздоровели! — отчаянно сказал Земляника. — Массовое выздоровление! Чудо медицины!

— За одну ночь?

Пауза. Длинная, мучительная, как зубная боль.

— Собственно, — сказал Земляника и замолчал. Продолжения у этого «собственно» не было. Оно висело в воздухе — одиноко и безнадёжно.

Хлопнула входная дверь. Вошёл молодой человек — тоже серый, тоже с портфелем, — и молча положил на стол перед Мухиным ещё одну папку. Толстую.

— Благодарю, Семён Семёнович, — сказал Мухин. — Это по училищам?

— И по почте, — ответил молодой человек и вышел.

Почтмейстер — Иван Кузьмич — который до этой секунды стоял тихо, как мышь за плинтусом, вдруг дёрнулся, побежал к двери, споткнулся о Бобчинского, упал на Добчинского, поднялся и выбежал в коридор. Было слышно, как он грохочет по лестнице.

Мухин не пошевелился.

— Далеко не уйдёт, — сказал он, перелистывая бумаги. — У ворот стоит жандарм. Два жандарма. И — на всякий случай — карета.

Городничий опустился в кресло. Не в своё — Мухин сидел в его, — а в маленькое, гостевое, шаткое. Кресло скрипнуло. Городничий скрипнул вместе с ним.

— Тридцать лет, — сказал он вдруг. — Тридцать лет я на службе. Трёх губернаторов обманул. Мошенников, каких свет не видывал, — на мякине провёл. Меня — МЕНЯ — объехал сосунок Хлестаков... а теперь вот вы.

Он посмотрел на Мухина. Мухин смотрел в бумаги.

— Хлестаков хотя бы был весёлый, — добавил городничий горько. — С ним хоть выпить можно было. Поговорить. Человек — пустой, конечно, дрянь-человек, фитюлька, — но живой. А вы...

Мухин поднял глаза.

— Я не пью, — сказал он. — Продолжим. Страница четвёртая. Школы.

Лука Лукич Хлопов, смотритель училищ, охнул и схватился за сердце. Сердце у Луки Лукича было слабое, нервное, привыкшее бояться — оно боялось начальства, боялось ревизий, боялось собственной тени (а тень у Луки Лукича была длинная, нескладная и, действительно, довольно пугающая).

За окном темнело. Февральский ветер гнал по площади мусор и бродячую собаку. Фонарщик зажигал фонари — через один, потому что на половину фонарей не было масла, а масло, выделенное казной, было продано Антоном Антоновичем ещё в октябре.

Мухин знал и это. Мухин, похоже, знал всё.

— Фонари, — сказал он, переворачивая очередную страницу. — Страница семнадцатая.

И городничий понял — с ясностью, которая приходит только в самые страшные минуты, когда врать уже поздно, а правду говорить ещё страшнее, — городничий понял, что Хлестаков был не наказанием.

Хлестаков был предупреждением.

А наказание — вот оно. Сидит в сером сюртуке. Не пьёт. Не берёт. Не смеётся. И знает арифметику.

Жандарм стоял в дверях, словно каменное изваяние. Минута прошла — никто не шелохнулся. Две минуты — городничий всё ещё держал руки расставленными, будто собираясь обнять невидимого гостя. Три минуты — судья Ляпкин-Тяпкин так и застыл с разинутым ртом.

Первым очнулся почтмейстер Шпекин. Он икнул — негромко, деликатно, как и подобает человеку, читающему чужие письма, — и этот звук, точно выстрел, пробудил остальных.

— Батюшки! — выдохнула Анна Андреевна и схватилась за сердце. — Антоша! Что же это делается?

Городничий медленно опустил руки. Лицо его, доселе багровое от гнева и унижения, сделалось вдруг серым, как та самая бумага, на которой он подписывал рапорты о благополучном состоянии вверенного ему города.

— Что делается? — переспросил он голосом, который более походил на скрип несмазанной телеги. — А то делается, матушка, что всё, всё... всё пропало!

Он обвёл взглядом собравшихся. Бобчинский и Добчинский стояли, прижавшись друг к другу, точно два воробья на морозе. Земляника вытирал потный лоб и бормотал что-то о том, что больницы его в полном порядке и больные мрут редко. Хлопов, смотритель училищ, тряс головой так часто, будто намеревался вытрясти из неё остатки разума.

— Господа! — произнёс городничий торжественно. — Господа, позвольте спросить вас всех: кто первый сказал, что он ревизор? Кто пустил эту нелепицу? Отвечайте!

Все, как по команде, повернулись к Бобчинскому и Добчинскому. Те побледнели.

— Мы... мы только... — начал Бобчинский.

— Мы слышали... — подхватил Добчинский.

— В трактире говорили... — продолжил Бобчинский.

— Коридорный сказал... — добавил Добчинский.

— Чёрт бы вас побрал вместе с вашим коридорным! — взревел городничий с такой силой, что люстра звякнула подвесками. — Из-за вас, из-за вашего поганого языка я... я... Боже мой, я дал ему триста рублей! Триста рублей этому прощелыге, этому мошеннику, этому...

Он схватился за голову и застонал.

Между тем жандарм, всё ещё стоявший в дверях, откашлялся.

— Ваше высокоблагородие, — произнёс он голосом, лишённым всячес��ого выражения, — его превосходительство ожидают в гостинице. Приказано явиться немедленно. Всем.

— Всем? — переспросил Ляпкин-Тяпкин, и в голосе его прозвучал такой ужас, словно ему объявили о конце света.

— Всем, — подтвердил жандарм.

Воцарилось молчание. Потом заговорили все разом.

— Я же говорил! — воскликнул Земляника, хватая за рукав Хлопова. — Я же говорил вам, что надо было осторожнее! А вы? Что вы сделали с вашими учителями? Один корчит рожи, другой ломает стулья! Вот теперь и отвечайте!

— Я? — изумился Хлопов. — Помилуйте, Артемий Филиппович! А кто, позвольте спросить, кормил больных тухлой капустой? Кто?

— Капуста была свежая! — возопил Земляника. — Свежайшая! Это они от болезней своих помирали, а не от капусты!

— Господа, господа! — взмолился почтмейстер. — Сейчас не время для распрей! Нужно думать, как быть, что делать...

— А что тут думать? — мрачно произнёс городничий. — Ехать надо. Ехать и принимать заслуженное.

Он выпрямился и одёрнул мундир. В это мгновение в нём проступило что-то почти величественное — так, вероятно, выглядели римские полководцы, идущие на эшафот.

— Марья Антоновна, — обратился он к дочери, которая тихо плакала в углу, — перестань реветь. Ревизор настоящий — человек государственный, не чета этому фитюльке. Авось и образуется всё.

Но голос его дрогнул на последних словах, и никто ему не поверил.

***

Дорога до гостиницы заняла не более четверти часа, но городничему она показалась вечностью. Он ехал в своей коляске, рядом сидела Анна Андреевна, безостановочно причитавшая о погубленной карьере и несбывшихся надеждах.

— А ведь я так хорошо всё устроила! — стонала она. — Марья Антоновна была бы генеральшей! Генеральшей! Мы бы жили в Петербурге, ездили бы в театры, на балы... А теперь что? Теперь что?

— Помолчи, мать, — попросил городничий устало. — Дай хоть с мыслями собраться.

Но мысли не собирались. Они разбегались, точно тараканы от света, и ни одну не удавалось поймать и рассмотреть как следует.

Гостиница «Добрый приют» выглядела необычно торжественно. У входа стояли два жандарма, вытянувшись во фрунт. На крыльце толпились любопытные — весть о прибытии настоящего ревизора уже разнеслась по городу.

Городничий вышел из коляски и направился к входу. За ним потянулись остальные чиновники — процессия более напоминала похоронную, нежели парадную.

В передней их встретил ещё один жандарм.

— Его превосходительство примет господина городничего первым, — объявил он. — Остальных просят обождать.

Городничий сглотнул. Ноги его вдруг сделались ватными.

— Антон Антонович, — шепнул ему на ухо судья, — ежели что... вы уж про меня замолвите словечко. Я ведь борзыми щенками брал, только борзыми...

— Иди ты к чёрту со своими щенками, — процедил городничий и шагнул в комнату.

***

Настоящий ревизор сидел за столом и что-то писал. При появлении городничего он поднял голову, и тот едва удержался на ногах.

Это был человек лет пятидесяти, с холодным, проницательным взглядом и такими тонкими губами, что казалось, они вовсе не знали улыбки. Орден на груди его сверкал при свете свечей, и городничий невольно опустил глаза.

— Антон Антонович Сквозник-Дмухановский? — спросил ревизор голосом, от которого по спине городничего пробежал холодок.

— Так точно, ваше превосходительство, — отвечал тот, кланяясь.

— Садитесь.

Городничий сел на краешек стула, как гимназист, вызванный к директору.

Ревизор несколько мгновений молча его разглядывал. Потом произнёс:

— Я прибыл в ваш город три дня назад. Инкогнито. Остановился не здесь, а на постоялом дворе за городской заставой. Вы меня, разумеется, не заметили — вы были слишком заняты другим... ревизором.

Он усмехнулся — тонко, одними губами, — и городничий почувствовал, как на лбу его выступает пот.

— Ваше превосходительство... — начал он.

— Молчите, — оборвал его ревизор. — Я ещё не давал вам слова.

Городничий закрыл рот.

— За эти три дня, — продолжал ревизор, — я успел осмотреть богоугодные заведения, побывать в присутственных местах, поговорить с обывателями. Картина, надо сказать, весьма... живописная.

Он раскрыл лежавшую перед ним папку и начал перечислять:

— В больнице больные ходят в засаленных халатах, лекарств не хватает, а те, что есть, просрочены на пять лет. Лекарь Гибнер не говорит по-русски, что, впрочем, не мешает ему лечить — вернее, не лечить — пациентов. В суде разводят гусей прямо в приёмной. В училищах учитель истории ломает стулья, демонстрируя взятие Трои, а учитель словесности является на уроки в таком состоянии, что ученики вынуждены открывать окна посреди зимы. Почта... о почте я и говорить не буду, ибо письма мои до Петербурга не дошли — полагаю, их читал господин почтмейстер.

Городничий сидел ни жив ни мёртв.

— И при всём при том, — продолжал ревизор, — вы, Антон Антонович, находите время и средства для того, чтобы ублажать каких-то проходимцев, выдающих себя за государственных чиновников. Триста рублей, насколько мне известно?

— Ваше превосходительство! — не выдержал городничий. — Клянусь богом, я был введён в заблуждение! Этот молодой человек... он так себя вёл... так говорил...

— Как говорил? Как вёл себя? Расскажите, это любопытно.

И городничий принялся рассказывать. Он говорил сбивчиво, перескакивая с одного на другое, путаясь в деталях и то и дело возвращаясь назад. Он рассказал про трактир, про арестантов, про деньги взаймы, про смотрины Марьи Антоновны, про обед у Земляники, про то, как читали письмо...

Ревизор слушал молча, и невозможно было понять по его лицу, что он думает.

Когда городничий закончил, в комнате воцарилась тишина. Потом ревизор произнёс:

— Занятно. Весьма занятно.

Он встал из-за стола и подошёл к окну. Некоторое время смотрел на улицу, потом обернулся.

— Знаете, Антон Антонович, что меня более всего удивляет в этой истории? Не то, что вы приняли мошенника за ревизора — в конце концов, это случалось и в других городах. И не то, что вы дали ему денег — жадность чиновников давно уже никого не удивляет. Меня удивляет другое: вы действительно верили, что можно обмануть государство. Вы верили, что ваши богоугодные заведения сойдут за образцовые, что ваши взятки останутся незамеченными, что ваше самоуправство будет прощено. И что удивительнее всего — вы продолжаете в это верить даже сейчас, когда всё раскрылось.

Городничий молчал. Что он мог сказать?

— Я напишу рапорт, — продолжал ревизор. — Полный, подробный рапорт обо всём, что видел и слышал в вашем городе. Этот рапорт будет представлен его высокопревосходительству, а что воспоследует далее — не мне решать.

Он помолчал и добавил:

— Можете идти. Пришлите следующего.

***

Городничий вышел из комнаты на негнущихся ногах. В передней его окружили чиновники.

— Ну что? Что он сказал? Что будет? — посыпались вопросы.

Городничий посмотрел на них — на Земляника с его вечно потным лбом, на Хлопова с его трясущейся головой, на Ляпкина-Тяпкина с его борзыми щенками, на Шпекина с его вскрытыми письмами, на Бобчинского и Добчинского с их вечной суетой — и вдруг расхохотался.

Он смеялся долго, надрывно, до слёз, до колик в животе, и все смотрели на него с ужасом, думая, что он сошёл с ума.

— Антоша! — воскликнула Анна Андреевна, хватая его за рукав. — Антоша, что с тобой? Что он тебе сказал?

Городничий наконец успокоился, вытер слёзы и произнёс:

— Что сказал? А то и сказал, матушка, что все мы — дураки. Все до единого. Тридцать лет на службе, а всё равно — дураки. И поделом нам. Поделом!

Он снова засмеялся и пошёл прочь, оставив чиновников в полном недоумении.

А за окном уже темнело. Вечер опускался на уездный город N., и где-то вдалеке слышался колокольный звон — то ли к вечерне, то ли по усопшим, то ли по всей Руси, застывшей в немой сцене и не знающей, когда же наконец она очнётся.

***

Эпилог

Прошёл год. Городничий был отстранён от должности, но под суд не попал — помогли старые связи в Петербурге. Он жил теперь в своём маленьком имении и часто сидел на крыльце, глядя на дорогу.

Иногда мимо проезжали коляски, и при виде каждой из них городничий невольно вздрагивал. «А вдруг, — думал он, — вдруг там едет ещё один ревизор? Настоящий или ненастоящий — какая, в сущности, разница?»

И он был прав. Какая, в сущности, разница — если вся Россия есть не что иное, как один большой уездный город N., где каждый чиновник ждёт ревизора, каждый мошенник выдаёт себя за важную персону, и каждая немая сцена рано или поздно оживает, чтобы смениться новой — ещё более нелепой, ещё более страшной, ещё более смешной?

И над всем этим висит вопрос, который задал некогда сам автор: «Чему смеётесь? Над собою смеётесь!»

Но никто не услышал. Никто не понял. Никто не изменился.

Таков уж, видно, удел России — застывать в немых сценах и ждать ревизора, который никогда не приедет. Или который уже приехал — да только его никто не узнал.

— Конец —